Леони Росс – Один день ясного неба (страница 29)
Прежде чем Завьер успел возразить, рыбак с виноватым видом повернулся:
— Я возьму тебя, о радетель, в свое каноэ после того, как отвезу рыбу на городской рынок.
Взъерошенный сердито нахмурился.
— Отвези его сейчас! Я сам доставлю на рынок твою рыбу.
По лицу рыбака пробежала волна эмоций: негодование, испуг, потом обреченность.
— Брат, ты знаешь свой интерес, да? — Завьер заговорил тихо, чтобы его мог услышать только взъерошенный. — Не стоит использовать меня для воровства!
Мужчина в знак протеста взмахнул пальцами, как когтями.
Завьер нагнулся к нему и шепнул:
— Я же сказал: иди своей дорогой!
Губы мужчины злобно зашевелились. Его глаза налились кровью: с таким лучше бы не встречаться на темной улице. Он уже собрался уйти, но вдруг резко обернулся и дерзко отрезал:
— Трудное время, радетель. Не у всех имеется то, что есть у тебя!
— Я понимаю. Но мы же сразу примечаем вора, так, брат? Везде найдется незапертая дверь.
— Да кто ты такой, чтобы меня осуждать?
— Я готов осудить вора в любой момент!
— Ты же не местный! Ты поваришка, который готовит всякие вкусняшки.
Он это знал. Люди считали, что радетель занимается ерундой. Он постарался сменить тон на чуть более миролюбивый.
— А ты приходил ко мне поесть? Что-то я не помню твоего лица.
— Нет, брат.
Завьер протянул руку.
— Скажи мне, как тебя зовут, и приходи.
Но мужчина проигнорировал протянутую руку.
— Я, конечно, приду и поем, но ты готов еще покормить мою малышку?
Он подумал об увиденной утром Оливианне и ее вздутом животике.
— Хочешь сказать, что твое дитя голодает?
Мужчина опустил глаза.
— Ей все хуже.
Рыбак крякнул и шагнул поближе.
— Налог на коз, налог на рыбу, цены на ламповое масло растут, и школьная форма для ребенка стала дороже. Говорят, в этом году доходы игрушечных фабрик упали, потому все и дорожает.
Он плохо знал статистику продаж игрушек за границу в этом году, потому как вообще мало на что обращал внимание и, как говорится, видел не дальше своего носа.
— На Интиасара поглядеть, так не скажешь, что у него какие-то проблемы с деньгами, — брякнул взъерошенный.
— Человек пытается помочь, — возразил рыбак. — Кто бы еще дал людям два дня выходных ради свадьбы своей дочери?
— Ну и дурак же ты.
— Да никто бы из вас не жил припеваючи, если бы не наш губернатор и мас’ Брентенинтон! Нам просто надо покрепче держать свое, как он говорит, и жизнь наладится! — Рыбак тянул сеть и краем глаза поглядывал на взъерошенного, который сжимал и разжимал кулаки, словно его что-то грызло внутри. — Я только отвезу эту рыбу, радетель.
Взъерошенный резко развернулся и заспешил вдоль пляжа, взрывая голыми пятками желтый песок.
Завьер задумчиво поднял лицо к голубому небу.
Наконец мелодия сменилась. Он послушал, как Папик-Женолюб вопит о двух новых песнях, которые он сегодня даст послушать, и смахнул застрявшие между пальцами песчинки. Песни Попишо могли звучать неделями без перерыва. От пристани раздался разочарованный вой: мимо проплыла очередная набитая пассажирами лодка. Ватага мальчишек махала ему с розовой кормы. Он помахал им в ответ.
— Понюхай меня, Завьер.
Говоря это, Анис стояла на одной голой ноге, сдвигая по другой набедренный обруч. Он не мог вспомнить цвет любимого обруча Найи, но зато отчетливо представлял себе Анис и ее обруч — свадебную шелковую ленту, украшенную красными камнями. Тогда он с трудом удержался от того, чтобы не стянуть зубами этот обруч с ее бедра и не вторгнуться в нее, — и тем самым обезопасил их обоих.
— Радетель! Какой стыд и позор!
Он взглянул вверх, ладонью прикрывая глаза от палящего солнца. Над ним стояла женщина и исступленно жестикулировала; в первый момент ему показалось, что у нее множество лиц и рук.
— Все в порядке, сестра. Я просто жду вместе с остальными.
— Да нет! Вы это слышите? — Она ткнула пальцем в сторону радиоприемника.
Он смиренно кивнул.
Это был популярный озорной стишок, какой могли придумать только на Попишо. Небольшая христианская община архипелага постоянно выказывала неудовольствие, осуждая его кощунственный смысл, но ему такие песенки нравились, даже на фоне развязного похохатывания Папика-Женолюба.
Эти строки казались ему достаточно резонными.