Леон Юрис – Милая, 18 (страница 90)

Шимон приказал всячески избегать столкновений с немцами лицом к лицу, атаковать их только с тыла. У нас нет никакого боезапаса. Мы вынуждены занимать такие позиции, чтобы можно было, отступая, заводить врага в тупик, и только там мы бросаем бутылочные бомбы.

Немцам удалось обнаружить несколько бункеров, где прятались штатские лица. Людей увели из гетто. Я слышал, что сегодня на Умшлагплац попал Борис Прессер с семьей.

Что еще сказать? Можно ли и теперь сомневаться в мужестве евреев? Думаю, все мы доказали, что нет, нельзя. Андрей мне признался, что у него подобные мысли возникали в первый день, когда он увидел, как пошли немецкие танки по Заменгоф. Уверен, что последние шесть дней рассеяли его сомнения навсегда. Самопожертвование стало обычным делом. Ни один наш боец не сдался.

Шестая ночь.

До сих пор еще не заменили разбитые нами прожекторы. Немцы приказали ночным патрулям не давать нам спать. Мы их уничтожили.

Наши бойцы кричат в темноте, и немцы стреляют вслепую на голоса, выдавая не только свои позиции, но и свой страх. В донесении с арийской стороны сообщают, что Функ искал среди эсэсовцев добровольцев в ночной патруль, но таких не оказалось. В этом же донесении сказано, что польский народ изумляется нашей борьбе. На кой нам черт их изумление — нам помощь нужна.

Написав эти строки, я вдруг сообразил, что завтра будет уже седьмой день восстания. Так что зря Функ обещал своей бригаде ”Мертвая голова” закончить операцию за четыре дня. Всю неделю мы молились, чтобы выстоять. Господи! Помоги нам!

Седьмой день.

Шимон Эден на рассвете беседовал со своими командирами. Мы вынуждены перейти к еще более отчаянной тактике. Немца нужно подпускать так близко, чтоб слышать его дыхание. Нападать на него с ножом, нет ножа — душить голыми руками. Стрелять можно только прямой наводкой. Чтоб хоть одна граната не попала в цель — непозволительная для нас роскошь. Вечером нужно постоянно менять позиции, переходя из бункера в бункер. И, наконец, наш рацион сокращается до минимума. Воды — по одному стакану в день на бойца.

Сегодня немцы окончательно очистили швейную фабрику. У подразделения Роделя не было боеприпасов, чтобы их остановить. Пришлось устроить большинство рабочих в домах и в бункерах. Жить в бункерах стало невозможно. На Милой, 18 — четыреста человек вместо двухсот двадцати, которые вмещает бункер. Люди только-только не задыхаются в прямом смысле слова.

Седьмая ночь.

Немцы больше не рискуют соваться в темное гетто. Ночь принадлежит нам. В темноте хозяева мы. Неделю мы продержались, словно выполняя клятву. Семь дней жил под огнем возрожденный Израиль. Смехотворно мало, не правда ли? У нас катастрофически не хватает боеприпасов. С продуктами и водой дело обстоит не лучше. Нам нечем заменить использованные патроны, нам некем заменить убитого бойца. Раненые умирают, не жалуясь на то, что мы так мало можем им помочь. А мне стыдно за мое прошлое маловерие. В жизни не видел такого морального подъема, никогда так не гордился тем, что я еврей. Вечером мы распрямляемся, как свободные люди. Поем и танцуем, высмеиваем наш голод и наш страх. Удивительно, просто непостижимо, как безнадежное дело может вселять такое воодушевление, какого я еще никогда не испытывал. 

Александр Брандель.

Глава семнадцатая

Шимон Эден был расстроен. Прошла уже неделя, а его армия все еще оставалась в резерве и рвалась в бой. Шимон, который прежде боялся брать на себя командование, сотни раз уже действовал решительно в сложные моменты. Если же он не был вполне уверен в правильности своего решения, то вел бойцов в атаку сам. Он стал образцовым вождем.

В конце недели потребовалось подвести итоги. Больше такую роскошь, как массированный огонь, уже нельзя было себе позволить, а это значило, что немцы могут без особого труда отрезать окруженные районы. Так как дольше защищать гражданское население в южной части не представлялось возможным, Шимон отдал приказ Роделю уйти с занимаемых позиций — оставаться на них означало бессмысленное самоубийство — и отвести свои части в центр.

Вольф получил приказ уничтожить телефонную линию между Милой, 18 и францисканским бункером, несмотря на то, что в дневное время связным часами приходилось добираться до соседнего квартала. Уж слишком велик был риск, что немцы обнаружат телефонную линию, а по ней и бункеры.

Новый постоянно действующий приказ гласил, что бойцы должны по ночам уносить из обнаруженных днем бункеров продукты и воду.

Шимону помогала темнота — ночью он был тут хозяином. Помогало то, что немцы больше не вводили в гетто танки и минометы. И помогал Андрей Андровский, его рабочая лошадь, его несравненный солдат. В присутствии Андрея он почти всегда был спокоен.

Шимон работал все ночи напролет, научившись спать урывками. Родель пришел на Милую, 18, на первый этаж, где, спасаясь от жары в бункере, проводил ночи Шимон, и доложил, что все его бойцы переведены в центр.

— Прекрасно. Поспите немного, — сказал Шимон, — сейчас четыре часа ночи.

— Мне нужно с вами поговорить. До меня дошли слухи, что Самсон Бен-Горин выводит своих ревизионистов из гетто.

— Это правда, — подтвердил Шимон, — я сейчас иду к нему.

— Возьмите меня с собой.

— Зачем? Ведь вы с ним уже пять лет как не разговариваете?

— Они не имеют права уходить! — закричал Родель.

Иной реакции Шимон и не ожидал от вспыльчивого коммуниста.

— Ревизионисты не обязаны подчиняться нашему командованию, — мягко ответил он.

— А долг?

— В чем их долг, Родель? Пасть смертью храбрых? Дрались они как следует. Все мы выполнили принятое решение. Защищать гражданское население мы больше не в состоянии, и вы это знаете.

— Но каждый день, пока мы не сдаемся, умножает нашу славу. С ревизионистами мы могли бы выиграть время. День... два...

Шимон не знал, что возразить.

— Я много думал об этом. Есть черта, за которой долг человека — выжить, а не умереть. Один подходит к этой черте в одно время, другой — в другое. Я не могу приказывать там, где человек должен выбирать сам.

— Прекрасно, но зачем же им потворствовать? Подумайте хорошенько, Шимон. Вы создаете опасный прецедент. Другие тоже могут захотеть уйти.

— Да... я знаю...

* * *

Встреча с Самсоном Бен-Горином состоялась в отсеке на Наливках, 37 при свете фонаря. До рассвета оставалось два часа. Всегда ухоженная борода Самсона теперь была растрепана и на исхудавшем лице стала заметнее усталость.

— Принесли план канализационной системы?

Шимон выложил план на стол.

— Вы все еще намерены провести эту операцию до рассвета?

— Да. До Вислы добраться — немногим более часа, а там нас будет ждать баржа.

— Я не хочу вмешиваться, но по главной линии вы приведете своих людей прямо под центр Варшавы, это опасно. Настоятельно советую уходить по маленьким пересекающим линиям, вот здесь, здесь, здесь, — показал Шимон по плану-карте, — тогда вы выйдете в нескольких километрах севернее Жолибожа.

— Сейчас уже поздно менять решение. Нас будут ждать.

— Отложите операцию на день, свяжитесь заново с людьми и уходите более безопасным путем.

Самсон хмыкнул и вскочил со стула. Он тоже думал о более безопасном пути, но в таком случае он проигрывал целые сутки.

— Уж очень рискованно оставаться, — сказал он, — вряд ли мы можем продержаться еще один день.

— Есть у вас компас? — Шимон ничем не выдал, насколько он потрясен.

— Да.

— Тут почти прямая дорога, — продолжал Шимон, водя карандашом по карте. — Здесь смотрите в оба: тут колючая проволока. Сточные воды здесь поднимаются не так уж высоко. Держитесь за руки, старайтесь не разговаривать, берегите огонь.

Самсон Бен-Горин несколько минут рассматривал карту, потом сложил ее и спрятал в нагрудный карман.

— Мне нужно возвращаться к себе в бункер, — сказал Шимон, вставая. — Через десять минут у нас заседание совета. Наши немецкие ^”друзья” ввели в действие еще один артиллерийский батальон.

— Спасибо за все. Послушайте, Шимон, я хочу, чтобы вы знали, что решение уходить не мое, а общее.

— Не нужно ничего объяснять.

— Это не то, что мы убегаем...

— Никто вас в этом и не обвиняет.

— Шимон, когда гетто поднялось, нас было в Варшаве пятьсот человек. Теперь осталось пятьдесят два. И еще я хочу, чтобы вы знали, что я лично голосовал за то, чтобы не уходить. Но... как командир я обязан вывести их в леса.

— Я так себе и представлял.

— Одиннадцать моих людей решили остаться с вами. Мы также проголосовали за то, чтобы отдать вам половину нашего оружия и восемьдесят процентов боеприпасов. Вы все найдете в нашем бункере, — он протянул Шимону руку, и тот пожал ее.

Самсон Бен-Горин, бунтарь из бунтарей, быстрыми шагами удалился.

Через десять минут ревизионисты спустились в главную водосточную трубу под Гусиной. Они прошли около бункера Вольфа под Францисканской, под швейной фабрикой и под стеной. Через каждые десять метров Самсон зажигал фонарик на две секунды. Люди двигались молча, держась за руки.

Фонарик высветил моток колючей проволоки.

Пять человек, виток за витком, стали перерезать ее специальными ножницами.

Самсон посмотрел на часы. Слишком медленно они режут. Через пять минут начнет светать.

— Скорее! — прошептал он.

— Проволока очень толстая!