Леон Юрис – Милая, 18 (страница 91)
— Скорее, скорее!
Они торопились, кряхтели, чертыхались. Самсон снова посветил им. Разрезана только треть! Он оттолкнул их в сторону и начал сжимать моток руками. Проволока изодрала ему кожу, но он сжимал и сжимал ее, пока не образовался узкий проход. Проволока рвала одежду вместе с кожей, кровоточащие порезы болели.
Польский полицейский, патрулировавший в этой части города, услышал какие-то странные звуки и подошел к центральному люку. Став на колени, он приложил ухо к крышке, затем побежал к воротам Цитадели, где размещался лагерь вермахта.
— В Канале люди. Точно. Я слышал, как они там возятся.
Последние ревизионисты продрались сквозь проволоку. Окровавленные ноги хлюпали по нечистотам, когда люк открылся и ворвался поток света. Немцы! Люди прижались к скользкой стене так, чтобы не попасть в световую полосу.
— Видите? Вон проволока разрезана.
— Давайте сюда лестницу.
У Самсона пошли круги перед глазами. В голове пронеслось, что Шимон советовал ему пробираться по боковым трубам. О, Господи! Очутиться в этом черном вонючем гробу! Он почувствовал, как в страхе дрожит вся цепочка. Что делать? Не двигаться? Напасть на них, когда они спустятся? Бежать назад в гетто? Кинуться вперед к реке?
— Пошли, здесь оставаться нельзя! — он потянул их в сторону Францисканской, шагая так быстро, как позволяли его окровавленные ноги.
Он хотел посветить, чтобы найти на карте ответвление от Канала, но нельзя было останавливаться. В одном месте сходились две широкие трубы. Значит, наверху улица Фрета. Там большой перекресток. Они на полдороге к нему. Течение здесь быстрое.
Они услышали, как позади немцы спускают лестницу, и увидели лучи искавшего их прожектора.
— Нужно свернуть в другое место, — прошептал Самсон.
— Не нужно.
— А я говорю — нужно. Выйдем на улицу Фрета.
— Нет, мы хотим пробиться к реке.
— Идите за мной, на улицу Фрета!
— Самсон! — крикнул кто-то в конце цепочки.
— Самсон! Они пустили газ!
Самсон зажег фонарик и увидел клубы дыма; приближающиеся к ним. Сюда! Тут железная лестница вделана в стену. Она ведет на улицу! Кашель, вопли тех, кого уже достиг газ... Самсон взобрался по лестнице, приподнял плечом крышку люка, высунул голову и вылез на улицу. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь — еще семь человек выбрались вслед за ним. Но что это? Ослепительный свет! Шквальным огнем из бронемашины немцы начали их косить. Некоторые отползли назад и упали в открытый люк, наполненный удушливым газом, из которого только что выбрались. Несколько вскриков — и все стихло.
* * *
Брешь, которую так долго искали немцы, образовалась как раз на заре восьмого дня, когда уничтожили ревизионистов, чья попытка уйти через Канал показала, что опасения Шимона были не напрасными.
На восьмой день, воодушевленные своей победой, немцы вломились в гетто. Гибель ревизионистов подействовала на бойцов самым неожиданным образом. Они окончательно поняли, что выхода нет и сражаться до последнего вздоха нужно здесь, на этом клочке земли. Они рассвирепели, они отчаянно врывались в ряды немцев, обвесив себя гранатами. Они дрались камнями, дубинками, голыми руками. За каждый свой шаг немцы платили все дороже и дороже. Евреи были над ними, под ними, позади них — повсюду и дрались, как одержимые.
К концу восьмого дня они вытеснили немцев из гетто. Известие о восстании, столь тщательно скрываемое, вырвалось за стены гетто и облетело всю Польшу.
Евреи в Варшавском гетто восстали!
Евреи уже неделю отбивают атаку за атакой!
Просачивались рассказы о неслыханном мужестве евреев. Миф о еврейской трусости развеялся как дым.
Берлин содрогнулся.
Евреи сражаются! Они обратили в бегство наши отборные части! Поражение! Провал немецкой пропаганды, такой же унизительный, как военный разгром под Сталинградом.
На девятый день Функ предпринял самую яростную атаку, в которой участвовало шесть тысяч человек. К исходу дня перед ним предстали офицеры и начали что-то лепетать о невозможности бороться с евреями.
— Герр оберфюрер, они воюют, как призраки...
— А вы — как трусы! — заорал Функ. — Вы опозорили войска СС, отечество, нашего фюрера!
Функ выгнал всех, кроме Хорста фон Эппа. Он ненавидел этого человека, но в последние дни особенно в нем нуждался. Фон Эпп мог придумать всему самые блистательные оправдания.
Функ уселся за стол писать рапорт. Шестьсот евреев вывезены из гетто на девятый день. Всего за эти дни вывезено восемь тысяч евреев, — большинство из них — рабочие швейной фабрики. На территории гетто прячется еще тысяч тридцать, и с каждым днем становится все труднее их обнаруживать. При таком темпе операция никогда не кончится. Его обещание ликвидировать гетто за четыре дня не давало ему покоя. Все смеются над этим, как над обещанием Геринга, что ни одна бомба не упадет на Германию. И офицеры его презирают. Нет, его не рискнут сместить, это значило бы признать, что евреи нанесли поражение эсэсовцам.
Хорст раздумывал, с кем из проституток ему провести конец недели, а Функ писал ежедневный рапорт. Рапорт был краткий — он хвастал мнимыми успехами, преувеличивал силы врага, снова прибегал к мифу о польских бандитах, поддерживающих евреев. Копии шли генералу полиции Крюгеру в Краков, Глобочнику в Люблин и Гиммлеру. Все с грифом ”Совершенно секретно”.
Хорст, так и не сделав выбора между рыжей и блондинкой, подошел, взял рапорт и пробежал его глазами.
— Альфред, вы когда-нибудь слышали о библейском Валааме и его ослице?
— О ком, о ком?
— О библейском Валааме и его ослице. Валаам пытается проклясть сынов Израиля, но в конце концов прославляет их[77].
— Вас так и тянет говорить загадками.
— Посмотрите, что вы пишете. Вы пишете: ”враг”. С каких это пор евреи — наш враг на поле боя? А эта фраза: ”Презрение евреев к смерти и их непоколебимое решение сопротивляться...” Может, вы еще посоветуете наградить их Железным крестом?
— Я напишу другой, — сказал Функ, разрывая рапорт.
— Я слышал, там творится ад кромешный? — сказал фон Эпп.
— Ничего не понимаю. Большинство этих частей прекрасно проявили себя на Восточном фронте. Просто ничего нельзя понять. Нужно снять евреев с крыш, — продолжал Функ, — спустить на землю...
Зазвонил телефон. Функ снял трубку, прикрыл ее рукой и, позеленев, прошептал: ”Гиммлер из Берлина”. Затем взял рапорт и зачитал ге места, где он писал о немецком мужестве, потом замолчал и стал слушать. Долго слушал; лицо его побагровело, потом посерело. Наконец он медленно повесил трубку.
— Весть о восстании облетела всю Европу. Гитлер целый день бушевал.
Хорст фон Эпп машинально схватился за горло.
— Сволочи! Сволочи! — Функ в ярости подошел к окну. — Пропади они пропадом, эти проклятые евреи!
Он повернулся к Хорсту — не лицо, а злобная маска. Фон Эпп даже испугался.
— Что вы собираетесь делать, Альфред?
— Сброшу этих грязных тварей с крыш и спалю гетто дотла.
Глава восемнадцатая
— Бомбардировщики! — закричали бойцы на крышах.
Немецкие самолеты пикировали над щеточной фабрикой, спускаясь чуть ли не до самой крыши и замедляя скорость. Из открытых люков сыпались тонны черных бомб, которые падали на дома, таранили крыши, разрывались на улицах.
Дымились пожары, языки пламени словно выискивали, чем бы еще поживиться. Вспыхивали деревянные части домов, и огонь гудел в лестничных пролетах до самых крыш.
— Гетто горит!
Самолеты заходили на второй круг, на третий... Сбивать их было нечем. Клубы дыма поднимались к небу, пламя лизало крыши, превращая их в раскаленные сковороды. Лопались стекла, осколки сыпались на тротуар, и оранжево-красные вихри вырывались из пустых оконных глазниц.
Обожженный связной влетел в бункер на Милой, 18, за ним второй, потом третий. У всех обезумевший взгляд, у всех страшный вид.
— Нужно уходить с крыш.
Горит гетто, корчится в огне, и нет надежды. Нет воды тушить огонь. Прожорливый, он уничтожает все на своем пути и мчится дальше — не осталось ли еще какой добычи.
Варшавские пожарники окружили гетто со шлангами наготове. Им приказано не выпускать огонь из гетто — пусть жрет евреев. Если случайно шальная искра перелетит через стену на арийскую сторону, следует ее немедленно погасить, но так, чтобы ни капли воды не попало в гетто.
Под вечер десятого дня восстания вся северная часть гетто была охвачена огнем.
На десятую ночь немцы ввели в действие новые артиллерийские части. Из пяти тысяч орудий они обстреливали гетто прямой наводкой. Осколки летели, как снаряды. Стены, не поддавшиеся огню, были разбиты артиллерией.
Дрожала земля, хлопали на ветру ставни, грохотали выстрелы, никто в Варшаве не спал.
Стреляли в каждого, кто, пробегая по улице, попадал в свет огня. И так до самой зари.
Потом вернулись самолеты, чтобы подбросить угольков в адский огонь, и он с новой силой рванулся от дома к дому, от перекрестка к перекрестку, от квартала к кварталу. Сожрав Ставки — район бедноты, — он перекинулся на Заменгоф, оттуда на Низкую, на Милую, на Наливки и охватил корпуса щеточной фабрики.