Леон Юрис – Милая, 18 (страница 79)
* * *
Шимон Эден относился к этим акциям еще и как к наглядным примерам, доказывающим, что непобедимого врага на самом деле можно победить.
За неделю, прошедшую после засады, которую Андрей устроил на углу Низкой и Заменгоф, ставшей сигналом к восстанию, Еврейская боевая организация очистила гетто от немецких коллаборантов, увеличила свои денежные фонды более чем на миллион, установила контроль над улицами, конфисковала тонны продовольствия, разрушила два главных предприятия и освободила трудившихся там рабочих.
Оставалось еще два трудных дела: еврейская полиция, которая боялась высунуть нос из своих бараков, и Еврейский Совет. Так как разгром еврейской полиции диктовался местью, а акция против Еврейского Совета — практическими соображениями, вторую решили провести немедленно.
Ранним утром 1-го февраля 1943 года сто пятьдесят мужчин и женщин из Еврейской боевой организации окружили здание Еврейского Совета. Шимон Эден вышиб двери и вошел внутрь в сопровождении пятидесяти бойцов.
Из окна кабинета на третьем этаже Борис Прессер и его помощник Маринский наблюдали эту сцену.
— Быстро в приемную! — закричал Прессер. — Задержи их! Не пускай сюда!
Прессер сел за стол, пытаясь собраться с мыслями. Каждый день он звонил Рудольфу Шрекеру и докладывал о беспорядках, чинимых Еврейской боевой организацией. Борис не сомневался, что ”Рейнхардский корпус” немедленно начнет кровавые репрессии. Но проходили дни, а немцы не реагировали.
Каждый день сотрудники Прессера, укрывавшиеся с семьями в здании Еврейского Совета, умирая от страха, ждали, что он примет хоть какое-то решение. Но Борис не любил принимать решения, не любил вмешиваться во что бы то ни было. На этом он и сделал карьеру. Немцы всегда говорили ему, что он должен делать, и он это делал. Оправдание у него было одно: ”А что я мог?”
Маринский ворвался в комнату, крича сквозь слезы:
— Остановите их! Они уводят наши семьи!
— Не орите, крики не помогут. Выйдите и постарайтесь как можно дольше задержать Эдена, чтоб он не вошел сюда.
Борис запер за ним дверь и побежал к телефону. Сначала Шрекеру, потом в полицию. Нет соединения. Он в отчаянии стучал по рычагу — мертво. Прессер схватился за голову и прошмыгнул к окну. Жен и детей членов Еврейского Совета выводили на улицу под дулами пистолетов. Шум в коридоре. Стук в дверь. Стучат настойчиво.
Задержать... выиграть время... вступить в переговоры...
Он отпер дверь. Перед ним стоял Шимон Эден. Черноглазый, худой, длинный, настойчивый. Шимон распахнул дверь и через голову низенького Бориса осмотрел кабинет. Потом вошел, захлопнув дверь перед самым носом Маринского, слишком перепуганного, чтобы протестовать против увода его жены и дочери.
Борис отступил назад, собрал все свои силы, чтобы скрыть страх, и проговорил:
— Я протестую против такого обращения с членами Еврейского Совета.
Шимон не обратил на него внимания. У него был почти скучающий вид.
— Вы не имеете права врываться сюда и похищать наши семьи. Вы не имеете права обращаться с нами как с коллаборантами, — продолжал Борис, стараясь заставить Эдена вступить в объяснения.
Но Шимон спорить не стал.
— История вынесет свой приговор Еврейскому Совету, — сухо произнес он.
”Спокойно, — сказал себе Прессер, — спокойно. Не надо его сердить”.
— Вы же понимаете, что я не полномочен признать вашу власть, — проговорил он вслух.
— Признайте просто, что из этого дула может вылететь пуля. Ваши семьи у нас. Нам нужны ваши фонды.
Борис Прессер облился потом. Отказаться — значит подтвердить, что он действительно марионетка в руках немцев, потому что сейчас власть в гетто фактически принадлежит Еврейской боевой организации. Но послушаться Шимона тоже нельзя: немцы расправятся с ним, когда вернутся. Он был зажат в тиски.
— Послушайте, Шимон, — Борис дружелюбно развел руками, — как человек, знающий структуру любого учреждения, вы должны понимать, что наш жалкий фонд не находится в моем ведении. У меня нет доступа к нему, и...
— А вы найдите доступ, — перебил его Шимон.
— Через час мы положим три трупа на ступеньки этого здания. Чей-то один — будет из вашей семьи. И через каждый час будем расстреливать троих заложников, пока вы не выложите Еврейской боевой организации два миллиона злотых.
Подслушивавший под дверью Маринский ворвался в кабинет.
— Отдайте ему эти проклятые деньги! — заорал он.
У Бориса пересохло в горле. Ему до смерти хотелось пить, но он знал, что не сможет удержать стакан — так у него дрожали руки.
— Дайте мне возможность обсудить этот вопрос с членами правления, — сказал он, продолжая играть роль рассудительного человека. — Тут много проблем, связанных с законоположениями. Я уверен, что их можно разрешить, но все это так внезапно... Дайте нам все обдумать. Мы придем к какому-нибудь разумному компромиссу.
Шимон посмотрел на него с отвращением.
— У вас нет выбора, — сказал он и раньше, чем Борис успел раскрыть рот, вышел.
Через час у Шимона были два миллиона злотых. Один миллион — это все, что было в фондах; другой составился из личных денег членов правления.
— Я-то хотел прикончить вас у Ставских ворот, как Варсинского, — сказал равнодушно Шимон, — но Александр Брандель — мечтатель. Он верит, что в силу высшей справедливости вы и ваше правление будете обречены, как и мы, жить под землей.
Бойцы Еврейской боевой организации выпустили заложников. Было ясно, что немцы не смогут больше использовать Еврейский Совет в своих целях. Бориса Прессера и остальных отпустили на все четыре стороны.
На следующее утро на дверях опустевшего здания Еврейского Совета и на стенах по всему гетто появилось объявление:
С ПЕРВОГО ФЕВРАЛЯ 1943 ГОДА ЕВРЕЙСКИЙ СОВЕТ РАСПУЩЕН. ВЛАСТЬ В ГЕТТО ПРИНАДЛЕЖИТ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЕВРЕЙСКОЙ БОЕВОЙ ОРГАНИЗАЦИИ. ПРИКАЗЫ ЭТОЙ ВЛАСТИ ДОЛЖНЫ ВЫПОЛНЯТЬСЯ БЕСПРЕКОСЛОВНО.
Глава восьмая
”
”