Леон Юрис – Милая, 18 (страница 4)

Даже его толстая ворчливая жена-полька те­перь иначе будет себя вести.

Он быстро шел к площади Пилсудского, посту­кивая тростью в такт своим шагам. Сегодня он был счастлив. Даже пытался насвистывать. Вот он, конец долгого пути.

Как и большинство здешнего миллионного немец­кого населения, Франц Кениг родился в Запад­ной Польше, на оккупированной в прошлом немца­ми территории, которая снова отошла к Польше после Первой мировой войны. Когда он был еще совсем молодым, семья переехала в Данциг, рас­положенный, так сказать, в географической ано­малии, известной под названием ”Польский коридор”. Узкая полоса земли, отсекшая от Германии Восточную Пруссию, чтобы дать Польше выход к морю. Ненормальный раздел! Данциг и Польский коридор, населенные этническими немцами и по­ляками, острыми иглами кололи немецкую гордость и с самого начала стали источником распрей и угроз.

Выходец из добропорядочной семьи коммерсан­тов, Франц Кениг получил классическое медицин­ское образование в Гейдельберге и в Швейцарии, был человеком умеренным во всех отношениях и, хотя вырос в Данциге, где кипели национальные страсти, не считал себя ни немцем, ни поляком, а просто хорошим врачом и преподавателем — про­фессия, по его понятиям, выводившая его за пре­делы национальных рамок.

Жизнь, которую вел Франц Кениг, была по нем, как и должность в Варшавском университете, как и польская девушка, на которой он женился. И никому Кениг не мешал, наслаждаясь у себя в кабинете хорошей музыкой и хорошими книгами. Честолюбивые устремления жены-польки нисколь­ко его не интересовали, и она плюнула на все, опустилась и разжирела.

Когда нацисты пришли к власти, Франца Кенига очень смутило их поведение. С несвойственной ему запальчивостью называл он этих коричнево­рубашечников ”толстокожими, безмозглыми громи­лами”, радуясь тому, что живет в Варшаве и не имеет отношения ко всей этой смуте в Германии.

Но все изменилось. Наступил тот месяц, та неделя, тот день и час... Освободилось место декана медицинского факультета. По всем ста­тьям получить его должен был Кениг - и по воз­расту, и по опыту, и по преданности делу. Он даже подготовил свою инаугурационную речь[4], но так никогда ее и не произнес: на должность де­кана назначили Бронского, который был на пят­надцать лет моложе.

Он хорошо помнил, как тогда Курт Лидендорф, глава этнических немцев Варшавы, шептал ему на ухо:

— Доктор Кениг, это пощечина всем нам, нем­цам. Это страшное оскорбление.

— Чепуха... чепуха...

— Может, теперь вы поймете, что Версальский договор - позор для немецкого народа. Взять хотя бы вас. Гейдельберг... Женева... Человек большой культуры, а вас сделали никем. Вы тоже жертва еврейских козней, как и все немцы. Гит­лер говорит...

Еврейские козни... Бронский... еврейские козни...

Единственное, чего хотел Франц Кениг от это­го мира, которому он честно служил, — стать де­каном медицинского факультета Варшавского уни­верситета.

— Заходите вечерком к нам, герр доктор, по­будьте со своими! Из Берлина специально чело­век приехал потолковать с нами.

А толковал берлинский гость вот о чем:

— Нацистские методы, может, и грубы, но что­бы восстановить справедливость, нужны волевые, сильные люди. Наши действия оправданы потому, что оправдана сама цель вернуть немецкий народ на его настоящий путь.

— А, герр доктор, — сказал Лидендорф, — рад видеть вас здесь. Садитесь, садитесь поближе.

— Гитлер понял, что немцы больше не желают быть пешками. Если вы считаете себя немцами, вы больше не пешки.

Кениг возвращался домой с четвертого, с пя­того, с шестого собрания, смотрел на свою тол­стую жену-польку, на все, что его окружало, и думал: ”Феодалы, сплошное невежество, а я - немец, я то - немец”.

— Доктор Кениг, вы бы только посмотрели, что творится в Данциге. Тысячи немцев борются за фюрера, заявляя миру, что не позволят себя угнетать.

Как он гордился освобождением немцев в Авст­рии и Чехословакии!

— По зрелом размышлении, Лидендорф, я решил присоединиться к вашему движению.

Он шел по боковой аллее Саксонского парка, мимо правительственных зданий, дворцов и музе­ев. Весь этот гранит и мрамор был ему чужд. Другое дело — пивные или уютные дома немцев, его соплеменников, тут он чувствовал себя в своей тарелке, тут доктор Франц Кениг был ува­жаемым человеком. И говорили тут о великих де­лах, никого не стесняясь и не боясь.

Он остановился на площади Желязных ворот, как раз за Саксонским парком.

Тошнотворный запах подгнивших овощей, неоп­рятные крестьяне, кудахтанье кур, крики менял, нищие, тысячи лотошников, торгующихся за зло­тый.

— Прекрасный галстук, совсем как новый!

— Карандаши! Карандаши! Карандаши!

— Покупайте у меня! Покупайте у меня!

Старухи сидят на краю тротуара, продают яйца - у кого пяток, у кого три; воры и карманники так и шныряют вокруг; на ручных тележках горы поношенных туфель и засаленных пиджаков.

— Покупайте у меня! У меня!

Бородатые евреи, бородатые Паули Бронские, ссорятся, торгуются за ползлотого на идише, на этом исковерканном немецком языке.

Пьяный солдат, которого вытолкали в шею из кафе, повалился прямо под ноги Кенигу. ^,,Неда­ром говорят: ”Пьян, как поляк”, - подумал Ке­ниг, - точнее не скажешь”.

Две небольшие площади, а вся Польша перед ним, как на ладони. Так ли уж несправедливо отвращение Гитлера к славянам? Тридцать милли­онов поляков, и только два миллиона читают газеты. Народ феодалов и батраков, и это в два­дцатом веке. Народ, который молится Черной ма­донне, — ни дать ни взять африканские зулусы, поклоняющиеся богу солнца.

Для Франца Кенига это и была Польша: на пять процентов Париж за мраморными стенами особня­ков, на девяносто пять процентов — Украина. Ужасающее невежество!

А что бы сделал добрый, трудолюбивый немец­кий народ на плодородных, богатых полезными ископаемыми землях Силезии!

— Покупайте у меня!

Грязный, отсталый сброд! Им ли остановить не­мецкий народ, обогативший мировую цивилизацию больше, чем любая другая раса! Пусть даже на­цисты и совершают мелкие несправедливости, но конечная цель великой Германии оправдывает средства.

Кениг выбрался из базарной толчеи и вошел в бар Ганса Шульца.

— Гутен таг, герр доктор, гутен таг, — улыб­нулся Шульц.

— Привет, Шульц. Есть новости?

— Да. Герр Лидендорф не сможет некоторое вре­мя появляться на людях. Он сказал, что мы свою работу сделали, и вам тоже следует оставаться дома и ждать.

Доктор Кениг выпил пива, кивнул Шульцу, и тот улыбнулся ему в ответ, вытирая стойку.

Придя домой, Кениг положил шляпу на вешалку, поставил трость и посмотрел через открытую дверь на свою толстую жену-польку. Что она го­ворит, он не слышал, поэтому получалось, что она беззвучно открывает и закрывает рот, слов­но рыба. И когда она встала с места, она вся заколыхалась, как желе.

Кениг закрылся в своем кабинете. Включил при­емник, который теперь всегда был настроен на немецкую волну. Митинг в Гамбурге! ”Мы, немцы, не можем мириться с нетерпимым отношением к нашим гражданам в Польше, где немецкие женщины и дети беззащитны перед польскими вандалами, где немецких мужчин избивают и убивают!”

”Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!”

Тут же десять тысяч голосов огласили эфир песней ”Германия, Германия превыше всего”, и доктор Франц Кениг закрыл глаза. По щекам его покатились слезы, и он начал молиться, чтобы поскорее пришли его освободители.

Глава четвертая

Из дневника

Замечательные новости! Неожиданно приехал в гости Андрей. На исполнительном комитете сионистов-бетарцев[5]нам предстоит решить много вопросов, а поскольку и Андрей здесь, мы, значит, соберемся в полном составе.

Александр Брандель

Армейский грузовик остановился перед самым северным мостом через Вислу, соединявшим Вар­шаву с Прагой[6]. Капитан Андрей Андровский спрыгнул на землю, поблагодарил водителя и пошел вдоль реки дальше на север, к новому предместью Жолибож. Сдвинув на затылок улан­скую конфедератку, он шагал, насвистывая, и ему улыбались кокетливые девушки, и он улыбал­ся им в ответ. Капитан Андрей Андровский вы­глядел, как хрестоматийный улан с картинки: ремни сияют, стилет сверкает на солнце.

Он свернул с набережной на обсаженную дере­вьями улицу с новыми красивыми домами, где жи­ли люди зажиточные. Заметив на тротуаре камень, стал подкидывать его ногой с ловкостью хороше­го футболиста. Когда он отправил его в вообра­жаемые ворота в конце улицы, он как раз подо­шел к дому Пауля Бронского.

— Дядя Андрей! — закричал десятилетний Сте­фан, прыгая ему на спину.

Две короткие ”схватки” — и высокий кавале­рийский офицер повержен на землю своим племян­ником. Тут же признав себя побежденным, Андрей поднялся и посадил победителя себе на плечи.

— Как поживает Баторий? — спросил Стефан.

— Ну, Баторий! Самый красивый и быстрый конь во всей Польше.

— Расскажи, чем он опять отличился, дядя Анд­рей?

— Чем? Значит, так. На этой неделе... погоди, дай вспомнить. Да, да. Взял я его в Англию на Большие скачки, и он так быстро бежал, что рас­сек воздух и грянул гром. А эти англичане, решив, что сейчас польет дождь, побежали прятать­ся и скачек не видели. Баторий успел четыре раза обежать трек и пошел по пятому заходу, ког­да вторая по скорости лошадь только еще по первому заходу пришла к финишу, и эти дураки-анг­личане, попрятавшиеся под навесами, подумали, что Баторий пришел последним.