Леон Юрис – Милая, 18 (страница 6)

Над ним высилась статуя Фредерика Шопена, об­любованная местными голубями, а позади сквозь листву виднелся Бельведерский дворец маршала Пилсудского. Приятное место для отдыха. Андрей нашел в кармане последнее печенье, проглотил его и приступил к своему любимому занятию: мыс­ленно раздевать проходящих женщин.

Вскоре открылась парадная дверь посольства, из нее вышла Габриэла Рок и пошла по Уяздовской аллее. Он догнал ее на первом перекрест­ке. Чувствуя, что за ней кто-то увязался, Габ­риэла быстро сошла на мостовую.

— Пани, — сказал сзади Андрей, — будьте лю­безны назвать мне имя той счастливицы, которая завладела сердцем самого лихого офицера среди улан польской армии.

— Андрей? Андрей! — она остановилась посреди мостовой и бросилась к нему в объятия.

Полицейский-регулировщик поднял руку, и по­ток машин ринулся вперед. Водители нетерпеливо гудели, объезжая их, сердясь, но в то же время понимая, что солдат имеет право целовать свою подружку посреди мостовой. Наконец какой-то уж совсем непатриотичный таксист обозвал их идио­тами и отогнал на садовую скамейку.

— Андрей, — сказала она и всхлипнула, поло­жив голову ему на грудь.

— Ну, ну! Знай я, что ты так расчувствуешь­ся, я не приехал бы.

— Ты на сколько? — утерла она слезы.

— На четыре дня.

— Ой, как я рада!

— Я чуть было не нашел себе другую, думал, ты уже никогда не выйдешь из посольства.

— А я задержалась на совещании, — Габриэла взяла его большую руку в обе свои. — В этом году мы не открываем американскую школу при посольстве. Детей вывезли в Краков. Даже часть основного персонала туда переезжает.

Андрей что-то процедил сквозь зубы насчет всем известной американской трусости.

— Не будем сейчас об этом говорить, — пере­била она, — у нас есть только девяносто шесть часов, а мы вот сколько из них уже потеряли. Ко мне идти нельзя, я сделала ремонт, и в квартире жутко воняет краской. Я же не знала, что ты приедешь.

— А у меня перед дверью наверняка уже распо­ложился Брандель со всем своим исполнительным комитетом.

— Рискнем, — сказала Габриэла таким голосом, что он тут же пошел за извозчиком.

Квартира Андрея была на улице Лешно, в райо­не для людей среднего достатка, который отде­лял богатые южные кварталы от северных трущоб. Они поднимались по лестнице обнявшись. На чет­вертом этаже Габриэла остановилась перевести дух.

— Мой следующий любовник будет жить на пер­вом этаже, — сказала она.

Андрей схватил ее на руки и перекинул через плечо, как мешок с сахаром.

— Пусти, дурень!

Издав кавалерийский боевой клич, он припус­тил через две ступеньки и на последнем этаже пинком ноги открыл никогда не запиравшуюся дверь. От изумления он остановился, как вко­панный, с Габриэлой на плече, хотя она и пыта­лась спуститься на пол. Андрей окинул взглядом квартиру, удивился, заглянул в кухню, осмотрел­ся кругом: не ошибся ли он дверью. Безукориз­ненная чистота и порядок. Годами он старатель­но разбрасывал повсюду свои книги и бумаги, письменный стол был вечно погребен под грудой рапортов — и вот тебе на! Весь чудесный беспо­рядок, вся бережно накопленная пыль — все, что составляет образ жизни холостяка, исчезло без следа.

Андрей открыл ногой платяной шкаф — все выглажено и аккуратно повешено.

А кухня... вся грязная посуда вымыта. Но это­го мало, на окнах — занавески! Кружевные зана­вески!

— Меня выселили! — закричал Андрей. — Нет, хуже! Здесь побывала женщина!

— Андрей, спусти меня на пол, иначе я подни­му крик.

— Я жду объяснений, — грозно сказал Андрей, опуская ее на пол.

— Сидела я, сидела дома, ждала, ждала, когда Баторий примчит на себе моего доблестного ула­на... Одна-одинешенька со своими кошками да вос­поминаниями. И надумала пойти посидеть здесь, чтоб не так одиноко было. А как сидеть в таком беспорядке!

— Ох, знаю я, что это значит, Габриэла Рок! Ты хочешь меня перевоспитать!

— Ах, так ты это знаешь? — обняла она его.

Он ее приподнял и приник губами к ее губам.

И тут зазвонил телефон. Нож в спину! Они замер­ли. Нет, не смолкает.

— Чертов Брандель!

— Пусть себе звонит, — начиная сердиться, сказала она.

Звонит... и звонит... и звонит.

— Это же зрячий телефон, у него есть глаза, — завопила Габриэла, чуть не плача. — Пока те­бя не было, он не звонил ни разу.

— Может, ответить?

— Ничего не поделаешь, все бетарцы Варшавы знают, что Андрей Андровский приехал в отпуск.

— Это ты, Брандель, сукин ты сын? — снял труб­ку Андрей.

— Конечно, — ответил мягкий голос. — Вот уже три часа и двадцать минут, как ты в городе, а у друзей еще не был. Как же так? Старых друзей забываешь?

— Слушай, Алекс, пошел бы ты к черту, — про­бормотал Андрей и повесил трубку, но тут же снял ее снова и набрал номер Бранделя.

— Андрей? — немедленно отозвался Брандель.

— Я тебе позвоню попозже. Передай нашим, что я сгораю от нетерпения повидаться с ними.

— Надеюсь, я не очень помешал. Счастливо. Гут шабес[7].

— Не сердись, Габи, — Андрей подошел к окну, опустил занавеси, потом запер дверь. — Не сер­дись.

— А я и не сержусь, — выдохнула она. — Как я по тебе соскучилась! — вдруг не выдержала Габ­риэла.

Снова зазвонил телефон.

На сей раз безответно.

Глава пятая

Из дневника

Кажется, я не вовремя позвонил Андрею. Еще хорошо, что при его вспыльчивости он быстро от­ходит.

Сегодня говорил с приятелями из банка. Все спешат продавать недвижимость за американские доллары или швейцарские и южноамериканские бо­ны. Продаются целые поместья.

Теперь, когда заключен союз между Германией и Россией, немецкая пропаганда совсем распоя­салась: обвиняет Польшу в нарушении границ и в угнетении немецких меньшинств.

А мы и не думаем прислушаться к Англии и Франции, которые умоляют нас попросить помощи у России. Неужели наше командование действи­тельно полагает, что мы можем победить немцев?

Александр Брандель

Пауль положил в большой коричневый пакет до­кументы, ценные бумаги, завещание, страховые полисы, крупную сумму наличными, ключи от сей­фа в банке, туда же вложил запечатанное письмо, надписав на конверте: ”Вскрыть в случае моей смерти”. И заклеил пакет.

В столовой Рахель хлопотала вокруг стола, помогая толстой, стареющей Зосе наводить по­следний лоск. Блестит столовое серебро, беле­ет фарфор с позолотой, Рахель поправляет вазу с цветами, чтобы она стояла точно посредине стола.

Пауль слушал у себя в кабинете Би-Би-Си. ”Маршал Рыдз-Смиглы дал интервью специальному корреспонденту Швейцарского Агентства Новостей в Варшаве Кристоферу де Монти, в котором сказал, что Польша по-прежнему не собирается за­ключать договор о взаимопомощи с Советским Со­юзом. Недавно Би-Би-Си получила подтверждение этой жесткой политики в ходе пресс-конференции с министром иностранных дел Польши Беком. Обо­зреватели считают, что такая политика Польши — еще один шаг к войне”.

Закончив приводить себя в порядок, Дебора во­шла в кабинет. Пауль перевернул конверт надпи­сью вниз, выключил приемник и улыбнулся жене. За все шестнадцать лет их супружеской жизни не было случая, чтобы она не постаралась выгля­деть привлекательной. Лучшей жены для карьеры и придумать нельзя.

— Ты чудно выглядишь, — сказал он.

— Спасибо, дорогой, — ответила она. — Пауль, пожалуйста, постарайся сегодня вечером не спо­рить с Андреем.

— С ним трудно не спорить.

— Ну, пожалуйста.

— Я-то тебе обещаю, пусть тебе пообещает твой брат.

— Ради детей... И ужин ведь сегодня особен­ный.

В дверь позвонили.