Леон Юрис – Милая, 18 (страница 3)

Крис проехал по отполированному дождем буль­вару и свернул к торговому центру на Новосвятскую. Смеркалось. Запоздалые покупатели тороп­ливо проходили мимо нарядных витрин. На следующем углу Новосвятская почему-то меняла свое название на Краковскую аллею. Крис подъехал к несколько старомодной, но все еще фешенебель­ной гостинице ”Бристоль”. Идеальное место для хорошего журналиста: круглосуточная телефонная связь, да и находится на том же пятачке, где гостиница ”Европейская”, министерство иностран­ных дел, дворец президента и варшавская ратуша.

Крис передал машину привратнику и поднялся на второй этаж, в комнату, на дверях которой висела табличка ”Швейцарское Агентство Новос­тей”.

Ирвин Розенблюм, фотокорреспондент и правая рука Криса, стоя у стола, заваленного снимка­ми, телеграммами, корреспонденциями.

Крис молча подошел сзади и взял пачку послед­них сообщений. Ирвин Розенблюм, невзрачный ма­ленький человек, который почти ничего не видел, когда снимал очки, шарил по карманам читающего Криса в поисках сигарет.

— Черт возьми, — пробурчал Крис, — они уве­рены, что вот-вот начнут стрелять.

— Помяни мое слово, — сказал Ирвин, так и не обнаруживший курева, — Польша будет драться.

— Может, ей лучше было бы не драться?

— Где же Сусанна? — Ирвин беспокойно посмот­рел на часы. — Мне нужно нести материалы в ла­бораторию. Как ты думаешь, Крис, Англия и Франция нам помогут?

— Когда же вы с Сусанной поженитесь? — спро­сил Крис, не отрываясь от чтения.

— Никак не удается спросить у нее об этом: то она на заседании попечительского совета, то на сионистском собрании. Вы когда-нибудь слы­шали, чтобы у человека было шесть собраний в неделю? Только евреи способны так много гово­рить. Чтобы иметь возможность встречаться с ней, мне пришлось войти в исполнительный коми­тет. Крис, мама спрашивала, придете ли вы се­годня ужинать; она специально для вас сделала латкес[2].

— Латкес? Приду обязательно.

В дверях показалась Сусанна Геллер. Такая же низенькая и невзрачная, как Ирвин. Прямые во­лосы зачесаны назад и собраны в узел под шапоч­кой медсестры, большие натруженные руки, кото­рыми она поднимает больных, меняя им постель. Но когда она начинает говорить, ее невзрач­ность как ветром сдувает: Сусанна Геллер — доб­рейшее существо на свете.

— Ты опоздала на полчаса, — упрекнул ее Ир­вин.

— Привет, дорогая, — сказал Крис.

— Вот вы — прелесть, — ответила она Крису.

Зазвонил телефон.

— Алло, — снял трубку Ирвин. — Минутку. 

— По­дожди меня на улице, я сейчас, — сказал он Су­санне, прикрыв рукой трубку.

Сусанна и Крис послали друг другу воздушный поцелуй, и она вышла.

— Кто это, Рози? — спросил Крис.

— Деборин муж, — ответил он, передавая труб­ку Крису, и тоже вышел.

— Привет, Пауль. Как поживаете?

— Спасибо, а вы? Я уже говорил Деборе, что мы с детьми соскучились по вам.

— Дел выше головы.

— Представляю!

— Извините, что долго не звонил. Как Дебора?

— Хорошо, спасибо. Приходите завтра к нам ужинать.

Крис терпеть не мог притворяться. Всякий раз, когда он видел Пауля и Дебору вместе, он пред­ставлял их в постели, и у него все внутри пе­реворачивалось.

— Никак не могу. Мне нужно послать Рози в Краков и ...

— Это очень важно, — Пауль Бронский понизил голос, — я должен с вами встретиться по неот­ложному делу. Приходите часов в семь.

Крис испугался. Пауль говорил категорическим тоном. Может, он сам хочет разговора начисто­ту, чего всячески избегает Дебора? А может, все это фантазия? Они же добрые друзья, почему бы Паулю не пригласить его на ужин?

— Приду, — сказал Крис.

Глава третья

Из дневника

Я внимательно слежу за поведением этнических немцев в Австрии и Чехословакии. Они проделали огромную подрывную работу, ожидая прихода немецких войск. В Данциге они тоже не сидели сло­жа руки. А перед самым австрийским”аншлюсом” они как-то странно присмирели. Здесь на про­шлой неделе они вообще прекратили всякую дея­тельность. Неужели по приказу? Затишье перед бурей? История повторяется?

Всех, кого я знаю, призвали в запас. Рыдз-Смиглы[3]намерен бороться. Пожалуй, так и бу­дет, учитывая опыт истории и польский гонор.

Александр Брандель

— К сожалению, мы, поляки, находимся между Россией и Германией, а связи между ними усили­ваются, — говорил декан медицинского факульте­та доктор Пауль Бронский, выступая перед бит­ком набитым студентами и преподавателями залом.

— Нас совсем сдавили, мы уже и дышать не мо­жем, нас как бы и не стало. Но польская нацио­нальная гордость воодушевляет патриотов, и по­этому Польша всегда возрождается. — Раздались бурные аплодисменты. — И вот теперь Польша сно­ва в опасности. Оба наших ”друга” чрезвычайно оживились, и положение оказалось настолько се­рьезным, что стали призывать людей даже такого почтенного возраста, как ваш покорный слуга...

Критическое замечание оратора в адрес собст­венной персоны зал встретил вежливым смехом. Пауль, хоть и начал лысеть и сутулиться, был еще очень красив.

— Несмотря на то, что командование допускает оплошность, призывая меня в армию, я предска­зываю, что Польша выживет.

У стены за последними рядами стоял доктор Франц Кениг и смотрел на собравшихся. Уход Бронского из университета наполнял его радос­тью, какой он еще никогда не испытывал. Кон­чится наконец его долгое, терпеливое ожидание!

— Я покидаю университет с тяжелым сердцем, но и с чувством удовлетворения. Меня огорчает вероятность войны, но радует, что многого мы с вами достигли тут вместе, и я счастлив, что у меня остается здесь много друзей.

Кениг перестал слушать. Он знал, что все бу­дут плакать. Бронский умел подпустить дрожь в голос, и слушатели всегда таяли от его слаща­вых речей.

Вот они уже встали: слезы текут не только по морщинам расчувствовавшихся старых профессо­ров, но и по молодым щекам, когда затягивают студенческий гимн, похожий на все прочие гимны, что поют студенты во всем мире.

Посмотрите-ка на этого Бронского! Любящие коллеги так и прилипли к нему. Со всех сторон несутся аплодисменты: ”Дорогой Бронский”, ”Вар­шавский университет без Бронского — не Варшавский университет”, ”Ваш кабинет будет вас ждать”, ”Возвращайтесь к нам”.

”Ваш кабинет”, — подумал Кениг. Как бы не так!

Доктор Бронский, ”дорогой” Пауль Бронский отдал последние распоряжения, продиктовал по­следние письма и отпустил свою плачущую секре­таршу, дружески поцеловавшись с ней на прощание.

Теперь он остался один.

Оглядел кабинет. Стены увешаны всеми симво­лами успеха, какие может собрать человек, воз­главляющий большой медицинский факультет. Дип­ломы, награды, картины, групповые фотографии — словом, стенд славы.

Он сунул последние бумаги в портфель. На сто­ле остались только фотографии Деборы и детей. Он смахнул их в верхний ящик и запер его на ключ. Ну, вот и все.

В дверь тихонько, почти робко, постучали.

— Войдите.

Доктор Франц Кениг. Маленький, седой, и уси­ки седые. Он застенчиво подошел к столу.

— Мы много лет работали вместе, Пауль. У ме­ня нет слов...

Пауль в душе улыбнулся: очень тонкая недомол­вка.

— Франц, я собираюсь рекомендовать вас на мое место...

— Никто не может занять...

— Ерунда...

Ну, и прочие неискренние слова.

У себя в кабинете Франц Кениг дождался ухода Пауля и вернулся в его кабинет. Не отрывая глаз от кожаного кресла Бронского, он подошел к не­му и дотронулся до спинки.

Да, завтра он в него усядется, отсюда мир будет выглядеть прекрасным.

Мое кресло... Декан медицинского факультета! Мое кресло! Бронский ушел. Бронский с его хо­рошо подвешенным языком и вышибающим слезу го­лосом. Десять лет Кениг ждал. Дирекция была ослеплена Бронским. Так обрадовались, что впер­вые за шестьдесят лет можно назначить деканом медицинского факультета человека с университет­ским дипломом, что даже закрыли глаза на то, что он еврей. А против меня подняли целую кам­панию, потому что я — немец.

Франц вернулся к себе в кабинет, взял шляпу, трость и засеменил по коридору. Студенты сни­мали фуражки и кланялись ему, когда он прохо­дил мимо.

В последнее время они себя ведут совсем ина­че, подумал он. Теперь они должны его уважать и даже бояться. Бояться? Бояться меня? Одна мысль об этом доставляла ему наслаждение.