Леон Юрис – Милая, 18 (страница 19)

— Хуже некуда. Мы разбиты на всех направле­ниях, — ответил доктор.

— Как Варшава?

— Варшаву еще не взяли. Польское радио пере­дало, что Варшава будет сопротивляться.

— Стика, а где двое остальных? Они же пере­плыли реку вместе с нами. Где они? Нам нужно вернуться в Варшаву, драться.

Доктор и Стика переглянулись.

— Они сдались.

— То есть как сдались?

— Немцы форсировали реку и перекрыли все дороги на Варшаву. Я остался здесь, чтобы до­ждаться, когда вы выкарабкаетесь с того света, капитан. А добраться до Варшавы никак нельзя. И здесь оставаться тоже. Эти добрые люди рис­куют жизнью — немцы убивают всех, кто укрывает беглых солдат.

— Я поляк, — сказал крестьянин, — мой дом всегда открыт для польского солдата.

— Ваш сержант прав, — обратился доктор к Анд­рею. — Теперь, когда он знает, что вы поправля­етесь, пусть лучше добровольно сдастся. Вам я найду надежное место на несколько дней, пока вы не окрепнете, а потом и вам придется сдаться.

Андрей посмотрел вокруг. Женщина крестилась и шептала молитвы.

— Если хотите мне помочь, дайте, пожалуйста, буханку хлеба, воды и, пожалуй, немного сыру, я буду пробиваться на Варшаву.

— Капитан, — беспомощно развел руками Стика, — мы не сможем добраться до Варшавы.

Андрей с трудом подошел к сержанту и положил ему руку на плечо. Тот опустил глаза.

— Посмотри на меня, Стика. На меня смотри, говорю. Пойдешь сдаваться?

— Капитан, мы сражались, как львы, на нас нет позора, — сказал Стика и заплакал. Его слез Андрей никогда не видал.

— Разрешаю тебе сдаться, сержант, если хо­чешь.

— А вы, капитан?

Андрей мотнул головой.

— Вы безумец, — поразился доктор.

— Ну, и я, значит, псих, — сказал Стика.

— Ты идешь с ним? Ты же знаешь, что он не до­берется, почему же ты идешь?

Стика задумался, а для него это была тяжелая работа.

— Потому что он — мой капитан, — пожав пле­чами, ответил Стика.

Глава двенадцатая

Отработав четырнадцать часов, Габриэла ушла из посольства. Томпсон настоял, чтобы она по­шла отдыхать. Вместо этого она попросила одно­го из охранников отвезти ее в Жолибож к Бронским, которых она не видела уже несколько дней. Там Зося сказала, что Дебора и Рахель в бетарском сиротском приюте, и она отправилась туда.

С тех пор, как немецкие войска двинулись на Варшаву, бомбежки усилились. Город решил сра­жаться. Сусанна Геллер попросила срочно помочь ей перенести все, что было в приюте, в подваль­ное помещение. Габриэла вместе со всеми пере­таскивала вещи всю ночь и весь следующий день, изредка присаживаясь, чтобы прикорнуть. Так же работали и другие — Дебора, Сусанна, Рахель, Алекс, Сильвия... Когда Габриэла вернулась в посольство, оказалось, что срочных дел нет, и Томпсон снова отослал ее домой.

Она едва держалась на ногах. Посмотрела сни­зу на свои окна. Там, в ее квартире, так оди­ноко. Много соседних домов разрушено бомбами, и площадь тоже. Машинально, как всегда, когда ей бывало одиноко, она пошла на Лешно, подня­лась на пятый этаж и вошла в никогда не запи­равшуюся квартиру Андрея. Именно в этот момент завыла сирена. Габриэла застыла у окна, глядя на занявшийся пламенем соседний квартал, где жила беднота.

С улицы доносился неясный шум; пожарники то­ропились в район трущоб, где прижатые друг к другу развалюхи так легко загорались, что, ес­ли быстро не погасить огонь, он мог спалить всю Варшаву.

Бухает над Прагой. Там нет ни польских ору­дий, ни польских самолетов, которые могли бы оказать немцам сопротивление, но налеты не пре­кращаются, чтобы подавить у людей последнюю волю.

Она закрыла окно, опустила маскировочную што­ру, зажгла лампу над кроватью и взяла ^,,Листья травы” Уитмена. Внезапно в дверь постучали.

— Войдите.

Брандель. Она ему обрадовалась.

— Простите, я не хотел вас испугать, — ска­зал он, — я был в посольстве, потом у вас...

— В приюте все в порядке?

— Да, да. Дети прекрасно себя ведут. Мы де­лаем вид, будто это такая игра, но, думаю, они сообразительнее нас.

— Что в городе?

— Горит вся северная часть. В Праге сплошной ад. Но мэр Старжинский приказал бороться и мы боремся. Нет ли у вас коньяку?

Габриэла достала из шкафа бутылку и тревожно посмотрела на Алекса: без Андрея он в основном пил чай. Алекс проглотил коньяк и закашлялся. ”Может, это из-за налета, - подумала Габриэла. —  Нет, он о чем-то молчит”.

— В чем дело? — спросила она.

— Андрей в Варшаве.

Она схватилась за живот, словно ее ударили.

— Во-первых, он цел и невредим. Он был ранен, но все обошлось. Сядьте, сядьте, пожалуйста.

— Как ранен?

— Я же говорю, ничего страшного, успокойтесь, возьмите себя в руки, прошу вас.

— Где он? — ей действительно удалось взять себя в руки. — Рассказывайте.

— Один Бог знает, как ему удалось вернуться в Варшаву. Просто чудом.

— Алекс, пожалуйста, скажите мне правду, он тяжело ранен?

— Нет, но он сломлен, Габриэла.

— Где он?

— Внизу на лестнице.

Она бросилась к дверям, но Алекс схватил ее.

— Послушайте меня, Габриэла, он совершенно подавлен. Вы должны держаться. Он сначала при­шел ко мне, попросил пойти к вам, потому что... не хочет, чтобы вы его видели в таком состоя­нии. Понимаете?

Она кивнула.

— Тогда погасите свет, и я пошлю его наверх.

Она оставила дверь открытой и выключила свет. Она слышала, как Александр спустился вниз, что-то сказал. Ожидание казалось бесконечным. На­конец раздались медленные шаги, потом он вошел.

— Андрей, — выдохнула она.

Он наощупь подошел к кровати, свалился и за­стонал от боли. Габриэла склонилась над ним, провела рукой по лицу. Глаза, уши, нос, губы — все цело. Руки, пальцы, ноги — тоже. Она успокоилась. Сев на край кровати, она начала нежно гладить его по голове. Его лихорадило, он су­дорожно хватался за одеяло.

— Теперь уже все хорошо, дорогой, все хорошо.

— Габи... Габи...

— Я здесь, дорогой.

— Они убили моего коня! Моего Батория!

По всей Варшаве выли сирены.

Глава тринадцатая

Из дневника