Леон Юрис – Милая, 18 (страница 16)

— Я знаю, он порядочный человек. 

— Я тоже о нас много думала, Крис. Когда я с тобой... мне раньше и в голову не приходило, что... я могу так... Но я же поступаю против всех моих убеждений. Я не уйду от Пауля.

— Вы связаны чувством?

— Не тем, которое ты имеешь в виду. Того ни­когда не было, ты же знаешь. Но муж и жена мно­го значат друг для друга и по другим причинам.

— Дебора, я тебя не оставлю, пока ты сама ме­ня не прогонишь.

— В том-то все и дело. А я не могу, встреча­ясь с тобой, сохранять хоть каплю уважения к себе.

Он провел рукой по ее щеке, и она закрыла глаза.

— Не нужно, Крис, ты же знаешь, что со мной начинает твориться. Господи, я только усложняю тебе жизнь, зачем я тебе?

— Пойдем ко мне, — прошептал он, касаясь гу­бами ее лица.

Деборе было одиннадцать лет, когда умерла ее мать, и она осталась хозяйкой дома для отца и маленького брата. Дел у нее было выше головы и до, и после школы: варить, убирать, ходить на базар, стирать. Андровские были так бедны, как могут быть бедны только польские евреи. Деборе приходилось часами торговаться на базаре, что­бы сэкономить злотый. Мать в ее памяти оста­лась больной и усталой, человеком, ожидавшим смерти как избавления.

Отец находил отдушину в глубокой вере, в не­истовых молитвах, доходящих до экстаза. В си­нагоге он забывал обо всем: и о бедности, и о повседневной борьбе за существование. У мамы и такой отдушины не было: ежедневная молитва — привилегия мужчин.

Быть ”хорошей еврейской женой” значит скру­пулезно соблюдать все обычаи. Когда Дебора по­дросла, всякие мелочи, казавшиеся ей лишенными смысла, начали приобретать значение. Почему ма­ма особенно жаловалась на здоровье в канун суб­боты, когда папа приходил из синагоги? Потому что хорошая еврейская жена должна исполнять супружеские обязанности в канун субботы. А ма­ме это было тяжело и неприятно. У нее было три выкидыша, еще один ребенок заболел и умер, ког­да ему был год. После рождения Андрея у мамы появилось еще больше болезней. ^”С мальчиками будь осторожна, — говорила мама Деборе, — а то забеременеешь и будешь всю жизнь мыть полы, сти­рать белье, варить и рожать детей. Ничего хо­рошего от мальчиков не бывает, Дебора”. Так мама и сошла в могилу, оплакивая страдания, кото­рые выпали на ее долю потому, что она женщина.

Мамины предсказания начали сбываться: Дебора мыла полы, стирала белье, и в ушах у нее зву­чали мамины слова, будто та продолжала их го­ворить из могилы.

Когда Деборе исполнилось пятнадцать лет, отец смог наконец переехать из трущоб в приличный район, на Слискую, где жили обеспеченные орто­доксальные евреи.

Хоть отец был человеком мягким, в глубине души Дебора считала его виновником маминой смерти. И когда она уже настолько подросла, что понимала, зачем отец ходит к женщинам с дурной славой, она еще больше укрепилась в своем представлении о том, какие гадости дела­ют мужчины и женщины в постели. Семейные обя­занности задавили ее, сделали пассивной. Сколь­ко Дебора себя помнила, она всегда была одино­ка, не считая дружбы с братом Андреем. Единст­венным ее утешением было пианино. Когда, пере­ехав на Слискую, Дебора перестала заниматься хозяйством, она с головой ушла в музыку и до­стигла в игре больших успехов. Но тогда отец стал требовать, чтобы она чуть ли не все время упражнялась, и она бросила музыку так же реши­тельно, как прежде занялась ею.

С ней творилось что-то странное, пугавшее ее больше ночных кошмаров. Ей хотелось свободы, хотелось узнать поближе загадочный мир вокруг. Инстинкт самосохранения подсказывал ей, что она тонет в каком-то духовном гетто, и она бро­сила первый вызов: перестала даже подходить к пианино и заявила, что поступает на медицинс­кий факультет университета. Там она сразу об­рела настоящую подругу — Сусанну Геллер, го­товившуюся стать медсестрой.

Деборе было восемнадцать лет, когда она по­знакомилась с доктором Паулем Бронским, блес­тящим молодым лектором, в которого были тайно влюблены все студентки. Дебора была удивительно хороша собой и столь же удивительно наивна.

Пауль Бронский, тщательно взвешивавший каж­дый свой шаг в жизни, захотел, чтобы она стала его женой. В ней сочетались все ценимые им ка­чества: умна, красива, будет прекрасной матерью и замечательной хозяйкой — словом, она его устраивала и в смысле жизни, и в смысле карьеры.

Дебора вступила в большой мир слишком по­спешно, не имея никакого опыта в отношениях между молодыми людьми и девушками. Она увлек­лась Бронским, и мамины предсказания тут же сбылись — она забеременела.

— Я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты стала госпожой Бронской, — сказал Пауль.

— Я умерла бы, если бы ты этого не хотел.

— Ну, как можно этого не хотеть?! Дебора, до­рогая... но пока нужно как-то избавиться от бе­ременности.

— Что-о-о?

— Я знаю, тебе тяжело, но все наше будущее поставлено на карту. Тебе придется сделать аборт.

— Пауль... взять нашего ребенка и...

— Дорогая, тебе восемнадцать лет, ты моя сту­дентка, подумай, какой будет скандал, если ты выйдешь за меня замуж уже беременной. Это не только позор для тебя и твоей семьи, но и гибель всей моей карьеры.

Она почувствовала себя виноватой. Мама была права, жить с мужчиной противно и больно. В си­лу своего религиозного воспитания она воспри­няла потерю ребенка как наказание за грех... Выйдя замуж за Бронского, она стала для него тем кладом, который он искал: прекрасной мате­рью, замечательной хозяйкой, исправной испол­нительницей супружеских обязанностей.

Что это было — то странное и замечательное, что потянуло ее к Кристоферу де Монти? Он, как маленькую девочку, взял ее за руку и повел че­рез темный, пугающий лес в золотой заоблачный дворец.

Тот страшный первый раз, когда они очутились наедине у Криса в квартире, случился потому, что между ними уже сложились такие отношения, при которых у мужчины с женщиной ничего друго­го случиться не может.

Дебора открыла глаза. В камине тлели угли. Крис возился в кухне. Она посмотрела на часы. Ой, как поздно! Он вошел, взъерошенный, улы­бающийся, с двумя чашками кофе, и увидел пе­ред собой совсем другое существо: от нежной и страстной женщины не осталось и следа. Она на­щупала телефонную трубку и поспешно набрала номер.

— Алло, Рахель, это мама. Я была занята и никак не могла позвонить раньше. Зося хорошо вас покормила? Поупражняйся на пианино. Стефа­ну скажи, что я скоро приду.

Она медленно положила трубку. Крис подал ей чашку. Она отрицательно покачала головой и быстро стала одеваться.

— Опять будет сцена с угрызениями совести?

— Не нужно. Я сейчас проснулась в ужасе, со­вершенно ясно увидев, что мы живем в грехе. Я знаю, что мы будем наказаны...

Зазвонил телефон.

— Это я, Рози.

— Слушаю вас, Рози.

— Немедленно приходите в бюро.

— Что случилось?

— Прекратились все сообщения из Берлина. Я позвонил в Швейцарию — там отвечают, что все линии из Германии на границе с Польшей прерва­ны.

Глава десятая

31 августа 1939 г.

Командиру роты А.

От командира 7-го уланского кавалерийского полка. Груденз.

В 7.00 выведите роту на Тшевскую дорогу и двигайтесь на север. В ваше распоряжение выде­ляется специальное подразделение разведчиков для выяснения наличия или отсутствия внеочередных передислокаций или подкреплений в Тре­тьей немецкой армии. Донесение шлите, как обыч­но, с нарочным. На Тшевской дороге соединитесь со своим батальоном и следуйте вместе с ним на Гдыню. Не позднее 6.00 завтрашнего дня вы встре­тите роту Б, патрулирующую в противоположном направлении. Донесение отправьте с ней. Учти­те, что мы не находимся в состоянии войны с Германией, и немотивированный инцидент может повлечь за собой серьезные последствия. Но в исключительных обстоятельствах вы полномочны действовать по своему усмотрению.

Подпись: Зигмунд Божаковский, командир 7-го уланского эскадрона.

Капитан Андровский вывел роту А из Груденза в 7.00 на обычное двухдневное патрулирование вдоль восточной границы Польского коридора по дороге, идущей параллельно немецкой Восточной Пруссии. Уже несколько недель они патрулирова­ли участок от Гдыни до Груденза без всяких про­исшествий.

Последний день лета в Померании выдался теп­лым, и когда рота А шла галопом на север, сол­датам и в голову не приходило, что за много сотен километров от них, в далеком Берлине затевается что-то страшное. Перед ними рассти­лался тихий зеленый край, и, как все солдаты, они с нетерпением ждали, когда наконец попадут в ближайший город и сумеют повеселиться.

К вечеру 31 августа рота капитана Андровского заканчивала обычный объезд польско-прусской границы. Сделали привал напротив немецкого го­рода Мариенвердер, разбили бивуак в роще неподалеку от дороги. Поужинали. Когда стемнело, выставили, как положено, караул, и Андрей со­брал присланное в его распоряжение специальное подразделение разведчиков. Кроме обычных пред­писаний, Андрей получил от командира разведчи­ков устное донесение о концентрации немецких войск в районе Польского коридора, так что, кроме всего, патрулю Андрея надлежало еще и собрать сведения на этот счет. Особое подразде­ление разведчиков в составе десяти человек в штатском и без оружия получило задание проник­нуть на немецкую территорию в районе Мариенвердера и вернуться до рассвета. Добытые сведения следовало передать с ротой Б.