Леон Юрис – Милая, 18 (страница 14)

Внизу, у подножья винтовой лестницы, ведущей в Сольц, собрались полицейские: тут закололи известную всем проститутку. Правда, сегодня грабежи, взломы, карманные кражи, азартные игры — словом, все, что делает Сольц Сольцем, временно прекратились, потому что большинство проституток, хулиганов и воров были в церкви.

Вся христианская Варшава — две трети ее жи­телей — благочестиво отправилась в церковь. А накануне вся еврейская Варшава — одна треть ее жителей — благочестиво отправилась в синагогу.

Стоял погожий день. Одеваясь, чтобы идти к мессе, Габриэла поглядывала на нарядную публи­ку, прогуливающуюся по площади и по Уяздовской аллее. Мужчины в котелках, с тросточками, в гетрах, при орденах, бравые офицеры, элегант­ные дамы в парижских шляпках, в парижских пла­тьях и в мехах.

Нувориши прохаживались по Иерусалимским ал­леям и по Маршалковской. Солдаты со своими под­ружками гуляли по Новосвятской, с вожделением поглядывая на витрины закрытых магазинов. Про­винциалы заполняли площадь Старого города, же­лая немедленно, тут же, приобщиться к величию польской истории.

Саксонский сад был полон людьми среднего до­статка. После смерти супернационалиста, марша­ла Пилсудского, толпам посетителей разрешалось осматривать его личный ботанический сад вокруг Бельведерского дворца на Лазенках.

На площади Старого города парни фотографиро­вали своих девушек, позировавших им на фоне средневековых стен.

А бедный люд, как всегда, шел в Красинский сад — поваляться на траве, поесть крутых яиц с луком и дать возможность детям поплескаться в пруду.

Варшава гуляла среди фонтанов и дворцов под колокольный звон, и девочки в белых носках до колен, с бантами и косичками чинно шли впереди своих родителей, исполненных благости после посещения богоугодных мест; мальчики бегали за девочками и дергали их за косички.

На тротуарах народ толпился возле круглых тумб, оклеенных афишами, объявлениями о торго­вых предложениях, рекламами фильмов. На цоко­лях конных статуй Пилсудского, короля Стефана и Понятовского, как и на пьедестале памятника Шопену, лежали свежие цветы — в соответствии с польской традицией чтить своих героев.

Побыв часок с Богом во время мессы, богатые отправляются в фешенебельное заведение Брюля есть мороженое и пить чай, а бедные смотрят на них с улицы через большие низкие окна, и богатые не возражают.

Однако не вся Варшава исполнена благочестия.

Евреи отпраздновали свою субботу накануне, и пока их христианские братья очищаются от гре­хов, они спокойно нарушают строгие государст­венные законы. На Волынской вовсю торгуют контрабандой, в портняжных мастерских на Гусиной подменивают материалы заказчиков, в магазинах строительных товаров на Гжибовской площади две­ри открывают только на условный стук.

На фешенебельных Сенной и Злотой — там живет смешанное христианско-еврейское население — ев­рейские врачи, адвокаты и коммерсанты гуляют со своими семействами, дабы показать, что они то­же хорошие поляки.

А колокола звонят и звонят.

Все, как всегда в воскресной Варшаве. Если, конечно, вы не заглянете ни в министерства, где царит напряженная атмосфера, ни в гостини­цы ”Польская”, ”Бристоль” и ”Европейская”, где холлы гудят от слухов, как растревоженный улей; если вы не в числе тех, кто стоит перед Прези­дентским дворцом в ожидании несбыточного чуда, или тех, кто дома ловит Би-Би-Си, Берлин, Америку или Москву. Потому что, хоть все и выгля­дит, как обычно, в душе каждый знает, что вар­шавские колокола, может статься, звонят по Поль­ше.

Собрание бетарского исполнительного комитета проходило в квартире его председателя Алексан­дра Бранделя, как раз напротив Большой синаго­ги на Тломацкой, недалеко от Клуба писателей, где, кроме писателей, собирались журналисты, актеры, художники и прочие интеллектуалы, не скрывающие своего еврейского происхождения. А их собратья, не признававшие себя евреями, со­бирались в другом клубе, чуть подальше.

Вопросы, не решенные в свое время из-за от­сутствия Андрея, обсудили быстро и перешли к разработке тактики на случай войны.

— Для нас война будет страшным бедствием, — сказал Алекс, — думаю, уже сейчас нам следует быть в боевой готовности и, возможно, решить, что делать, если, не дай Бог, придут немцы.

— Первым долгом нужно еще больше сплотиться, — взяла слово Анна Гриншпан, ответственная за связь между отделениями. — В случае немецкой оккупации связь между отделениями должна рабо­тать бесперебойно.

Анна говорила минут десять. Все были соглас­ны с ней. Единство! Единство во веки веков!

За ней выступил Толек Альтерман. Господи, подумал Андрей, только бы он не завелся. Но он завелся. Толек отличался огромной шевелюрой, кожаной курткой и левыми взглядами. Он заведовал учебной фермой бетарцев под Варшавой. Вмес­те с группой Поалей Цион[25] Толек побывал в Па­лестине и, как все, кто там побывал, ужасно за­знавался. ”Мы, побывавшие там”, — то и дело по­вторял он.

— Война — не война, — завел Толек, — но нас связывают общая вера и общие принципы.

Сейчас спросит, какие это принципы, подумал Андрей.

— Какие же это принципы? — продолжил Толек. — Сионистские. Польша и Россия — два центра сионизма. После многовекового преследования наш народ хочет вновь обрести родину.

Ой, Толек, ради Бога, мы знаем, почему мы сионисты.

— Чтобы оставаться сионистами, мы должны быть сионистами, то есть действовать как сионисты... — едва выкарабкивался он из коварных дебрей логики. — Ферма — это сионизм в действии. Мы должны непрерывно обучать наших людей во имя конечной цели — есть война или нет войны.

Тут Толек пересел на другого конька. ”Бес­спорно, заведующий учебной фермой он велико­лепный. До него мы и сорняков выращивать не умели, — думал Андрей. — А теперь три наши молодежные группы основали три цветущие колонии в Палестине. Вот если бы он еще не был так по­лон своей священной миссией...”

— Побывав там лично... — продолжал Толек.

”Ну, говори, говори...”

— В Жолибоже, — вступила Сусанна Геллер, — бетарский детский приют — один из лучших в Польше. У нас на попечении двести малышей. Все они — будущие поселенцы Палестины. Война при­ведет к нам много новых сирот, дороже них у нас нет ничего на свете...

”Толек ратует за свою ферму, Сусанна — за свой приют, Анна — за нерушимое единство, а Ирвин зевает. Добряк Ирвин Розенблюм, наш от­ветственный за информацию и воспитание, — ему, слава Богу, нечего сказать. Он сионист-социа­лист[26]. К нам примкнул в поисках интеллигент­ного общества, в основном в лице Сусанны Гел­лер. Интересно, когда они наконец поженятся? Сказал я Стике про левое переднее копыто Батория или забыл? Нет, я велел ему показать Батория ветеринару. Или все же забыл? Так неожи­данно пришлось уехать...”

— Ну, а ты что думаешь, Андрей? — спросил Александр.

— Что?

— Я спрашиваю, не хочешь ли ты высказать свое мнение.

— Конечно, хочу. Если придут немцы, мы уйдем в леса и будем сражаться.

У Толека даже шевелюра как-то осела, когда он поднял палец и заявил, что Андрей никакого удержу не знает. Андрею же сегодня не хотелось спорить ни с кем — ни с Толеком, ни с Сусанной.

— Как можно заранее что-то решать? Кто зна­ет, что может случиться? — раздраженно спросил Толек.

Брандель поспешил вмешаться и предупредить словесную перепалку. Он произнес несколько уме­ло составленных фраз о великой мудрости сиониз­ма, в котором есть место разным точкам зрения, и собрание кончилось на мирной ноте.

Когда все ушли, Андрей, оставшийся у Бранделя, засел за шахматы с его сыном Вольфом.

— Как кавалерийский офицер, я тебе покажу, как нужно пользоваться конем, — сказал Андрей, выдвигая своего коня против слона Вольфа.

Вольф тут же снял этого коня, и Андрей поче­сал в затылке: проиграть не стыдно, мальчишка в шахматах — маг и волшебник.

— Вольф говорит, — произнес Алекс со своего места, — что ты ввел в бой коня без надежной защиты. Какой же ты, с позволения сказать, офи­цер, Андрей!

— Ну, шмендрик, сегодня я тебе покажу! — шут­ливо пригрозил Андрей Вольфу.

Добродушный Брандель улыбнулся и снова по­грузился в свои бумаги. Председатель организа­ции бетарцев, насчитывающей двадцать тысяч дей­ствительных членов и еще сотни тысяч сторонни­ков, он был занят день и ночь. Он был и адми­нистратором, и основателем фонда, и пропаган­дистом, и ответственным за приюты, и за учеб­ную ферму, и за издание газеты ”Голос бетарца”. Но прежде всего он был теоретиком ”чистого” сионизма. Течений в сионизме было много. Бран­дель говорил, что у каждого еврея — свой сио­низм. Самым распространенным был рабочий сио­низм, возникший в Польше и в России после чу­довищных погромов начала века. Рабочие сионис­ты считали, что ключ к возрождению Палестины — самоотверженный труд евреев на ее земле.

Были ревизионисты, буйные головы, признавав­шие один ответ на антисемитизм: ”око за око”. Из их рядов вышли многие подпольщики-террорис­ты, боровшиеся против англичан во времена мандата[27].

Была маленькая группа Бранделя — интеллекту­алы, стремившиеся к чистоте идеалов сионизма. Они твердо верили: возрождение еврейской роди­ны — историческая необходимость, доказанная двумя тысячелетиями преследований.

Брандель не принимал тех ограничений потреб­ностей индивидуума, которых требовал рабочий сионизм, и не верил, что проблему можно решить силой, как считали ревизионисты.