Леон Юрис – Милая, 18 (страница 13)

Однажды, когда я нес кур, со мной был прия­тель по хедеру. Хедер — это у нас как приход­ская школа. Даже не помню, как звали того при­ятеля, но удивительно, что он у меня стоит пе­ред глазами, будто это было вчера. Худенькое лицо, и сам тощий, вдвое меньше меня. Гои на­пали на нас как раз напротив их собора. Я хо­тел бежать, а этот заморыш, как же его звали... нет, не помню, — удержал меня и заставил поло­жить кур на землю позади нас.

Странно было не бежать. Когда первый подошел ко мне, я его ударил. На нашей улице я мог одо­леть всех ребят, но стукнуть гоя мне и в го­лову не приходило. А этого я стукнул так, что он упал. Он тут же поднялся с расквашенным но­сом и совсем озверел от злости. Я снова стук­нул его, на этот раз так, что он остался ле­жать. Я посмотрел на остальных, и они начали пятиться назад. Я — на них, они — бежать, я — за ними. Догнал одного и тоже побил. Я, Андрей Андровский со Ставок, побил двух гоев! — Тут его воодушевление, навеянное воспоминаниями, улеглось, и он снова помрачнел. — Вот почему я — дутый сионист, Габи. Я ненавижу эту чертову сионистскую ферму, не хочу всю жизнь проводить в задних комнатушках, и Бронский это знает. Я не поеду в Палестину, не буду строить поселе­ния на болотах...

— Но в таком случае, почему же ты...

— Потому что с бетарцами я не один, я там с друзьями, и пока мы вместе, никто не отнимет у нас кур. Все, чего я хочу, Габи, — иметь воз­можность жить, не убегая. Я заставил их сде­лать меня уланским офицером, я, Андрей Андровский, сионистский вожак. Но я чувствую на спи­не их взгляды. Еврей, думают они, хотя в гла­за этого не скажут...

— Успокойся, дорогой, ты же сейчас не борешь­ся за...

— Габи, я так устал бороться за всех, так устал быть ”тем самым” Андреем Андровским.

— Ну, успокойся, отдохни.

Она погасила свет, примостилась рядом и гла­дила его, пока он не забылся тяжелым сном.

Мамина песня. Мамина колыбельная. Андрей от­крыл глаза и заморгал. Нащупал подушку. Во рту стоял противный вкус. Он сел. Тряхнул курчавой головой. В ту же минуту проснулась и Габриэла, но она, не шевелясь, смотрела, как он спускает ноги на пол, как натягивает мундир и выходит на балкон. Внизу лежала спокойная, спящая Вар­шава.

”Папа”, — сказал про себя Андрей и увидел, как живого, Израиля Андровского. Обшарпанный черный сюртук, неухоженная борода с проседью, полузакрытые глаза, на лице, на всей фигуре печать усталости и жизненных тягот.

Запах бедности вновь ударил Андрею в нос.

”В хедере ты научишься находить утешение в Торе[19], в Талмуде[20], в Мидраше[21]. С завтрашнего дня начнешь ходить в школу, отправишься в пла­вание по необъятному морю, которое называется Талмудом, наберешься мудрости, и она поможет тебе всю жизнь оставаться хорошим, верующим человеком”.

Маленький Андрей пролепетал на идише, как он рад, как хочет он учиться в одной из шестисот еврейских школ Варшавы.

Рабби Гевирц, грея руки у остывшей печки в темной и грязной комнате, говорил горстке дро­жащих от холода учеников: ”Понимаете, киндер[22], мы, евреи, живем в изгнании со времен разруше­ния Второго Храма[23] вот уже почти две тысячи лет... Инквизиция... Крестоносцы... Реки крови. Евреи бежали из Богемии в только что образо­вавшееся королевство Польское. Здесь их приня­ли радушно, и для них началась новая жизнь — тогда же, когда началась Польша. Евреи были ей нужны, потому что не было у нее среднего клас­са — только помещики и крестьяне. Евреи принесли с собой ремесла, искусства и умение тор­говать...”

”Ну, Андрей, как сегодня было в хедере? — Мальчики меня дразнят, говорят, Андровский — не еврейское имя. — Новости какие! Очень даже еврейское. В нашей семье с незапамятных времен все были Андровскими, а семья наша очень древ­няя, она долго жила во Франции, пока во время крестовых походов не перебралась в Польшу. — Папа, почему и ты, и рабби Гевирц так много рассказываете про историю? Я хочу знать, что сейчас происходит, зачем столько говорить о прошлом? — Зачем? Чтобы знать, откуда ты при­шел. Прежде чем узнаешь, кто ты и куда идешь, нужно знать, откуда пришел”, — ответил Израиль Андровский, подняв палец к небу.

Так Андрей узнал, что один за другим поль­ские короли выпускали эдикты, гарантировавшие евреям свободу вероисповедания и защиту зако­на. Но уже вскоре начались преследования, которые длятся почти тысячу лет, иногда затихая, а иногда усиливаясь. Это началось с тех пор, как окрепла католическая церковь. Иезуиты рас­пространяли слухи о ритуальных убийствах; не­мецкие иммигранты, недовольные конкуренцией в торговле, с помощью церкви добились, чтобы ев­реев обложили налогами. Паны отняли у евреев собственные или арендованные земли. Польше принадлежит честь создания одного из первых в ми­ре гетто: евреев согнали в одно место, это мес­то обнесли стеной и так отделили их от прочих граждан. Отторгнутые от национальной и экономической жизни государства, евреи замкнулись в своей общине. В гетто жилось очень трудно, и тут зародились еврейские традиции самоуправле­ния и взаимопомощи. И тогда же евреи стали уси­ленно изучать свои священные книги в поисках ответа на бесчисленные вопросы. ”Мы, как пти­цы, — говорил рабби Гевирц. — Путь домой та­кой долгий, что нам в один прием его не одо­леть, вот мы и кружим по дороге, и опускаемся отдохнуть, но пока мы успеваем свить гнездо, нас снова прогоняют, и мы снова кружим в воз­духе”.

Польские евреи испытывали горькое чувство по отношению к своей новой родине. Вынуждая их жить обособленно, поляки тем самым доказывали, что евреи не такие, как все, и вообще не имеют ничего общего с поляками: и разговаривают на идише, на языке, вывезенном из Богемии, и куль­туру, и литературу создали себе особую, не по­хожую на ту, что у поляков...

”Папа, я не хочу быть портным и кур прода­вать не хочу! — кричал Андрей. — И хасидом быть не хочу! Я хочу быть, как все люди в Варшаве”. Лицо Израиля Андровского становилось печальным. Он гладил курчавую голову сына. ”Конечно, мой мальчик не будет торговать курами. Ты бу­дешь большим знатоком Талмуда. — Нет, папа, я больше не хочу ходить в хедер!” Отец в гневе поднял на него руку, но не ударил, потому что Израиль Андровский был человеком очень мягким. Он с удивлением смотрел в горящие глаза сына. ”Я хочу быть солдатом, как Берек Иоселевич[24]”,—  выдохнул Андрей.

”Андрей! Это еще что такое! Ты носишь в кар­манах камни и дерешься в Красинском саду с го­ями? — Папа, они первые лезут ко мне. Они на меня нападали, еще когда мы носили кур. — Я же тебе говорил: всегда беги от гоев. — Не буду я от них бегать. — Господи, что за сына ты мне послал! Слушай, что я тебе говорю: ты будешь ходить в синагогу, будешь молиться и будешь хорошим евреем!”

С Андреем считались не только в еврейском районе, потому что он мог вступить в драку и победить. Но он знал, что за глаза его называ­ли ”этот еврей”. Только ”этот еврей” — чего бы он не достиг. Между ним и ими вечная стена. И никогда они его не признают своим, никогда он не добьется того, чего больше всего хочет.

”Папа, я решил присоединиться к сионистам. — К этим бунтарям? Сын мой, сыночек, вот уже пол­года, как ты не ходишь в синагогу. Тебе уже двадцать лет, а ты все еще не понял, что быть евреем — значит терпеть, молиться и мириться со своим положением. — Я никогда с ним не сми­рюсь. Папа, я не нахожу в Талмуде того, что ищу. Мне нужно искать свой путь самому”.

”Мы, как птицы вдали от дома, все кружимся и кружимся, все ищем, где бы свить гнездо. Но стоит нам пикнуть, и нас сгоняют с места, и мы снова кружимся и кружимся...”

Рассвет окрасил Варшаву в грязно-серые тона. Из-под отяжелевших век смотрел Андрей, как по­степенно вырисовываются крыши домов. Он почув­ствовал, что кто-то стоит за его спиной.

— Очень холодно. Вернись в комнату, — сказа­ла Габриэла.

Глава восьмая

Из дневника

Война на носу.

Польская делегация срочно прибыла в Берлин для неофициальных переговоров — для других у нее не было полномочий. Все считают, что Гит­лер в действительности не хочет вести перего­воры. Пакт с Россией пока избавляет его от со­ветской армии, а насчет того, что в случае на­падения на нас вмешаются Англия и Франция, ни у кого даже иллюзий нет.

Наконец мне удалось заполучить Андрея, и из Кракова приехала Анна Гриншпан, так что сегод­ня можно собрать правление.

Александр Брандель

По всей Варшаве звонили колокола. В больших церквах и малых, в соборах и в монастырях, у Святого Антония и Святой Анны, у кармелитов и у Святой Богоматери, у доминиканцев и у францисканцев, у иезуитов и у Святого Казимира, и в церкви Святого Креста, где возле алтаря в маленьком черном ящике хранится сердце Шопена.

В Варшаве много церквей, и во всех звонили колокола. Потому что было воскресенье.

По Висле плыли белые паруса, надутые легким бризом позднего лета, а на пражском пляже ку­пались и загорали.

Понятовский и Кербедзский мосты были пере­гружены: варшавяне ехали навещать своих родст­венников в предместья, а жители предместий — с той же целью — в Варшаву.

Под Понятовским мостом растянулся район Сольц. Там пахло конским навозом, потому что большин­ство извозчиков жили в Сольце и держали лоша­дей у себя во дворе.