Leon Rain – Семь смертей доктора Марка (страница 13)

Получив от администрации несколько кусков брезента, обломки деревянных брусков и пару плотников, соорудили небольшую палатку, в которой производился досмотр. Длинная очередь из голых пленных стояла на открытом прохладном осеннем воздухе, никак не прикрытая от глаз, проходящих мимо гражданских, каковые двигались мимо Дулага по служебным делам. Марк и в дальнейшем не мог избавиться от этого неприятного чувства, сопровождавшего его годами. Он сидит за столом, к нему подводят очередного пленного, а он должен вынести ему приговор. Эти молящие о пощаде глаза голодных и измученных людей и то состояние безысходности, когда понимаешь, что не в состоянии помочь всем, когда и твоя собственная жизнь тоже висит на волоске. И ты тоже хочешь и должен выжить. И у тебя тоже есть на это право, потому что ты тоже такой же, как они, брошенный на поле боя солдат. Приходилось отодвигать в сторону все эмоции и просто делать своё дело. Откажись Марк и его коллеги от этой тяжёлой работы, сочтя более геройским гордо встать на краю расстрельного рва, то никто не оценил бы их благородства, история моментально бы вычеркнула их из своей записной книжки, а количество пленных, которые могли бы не дожить и до этого своего шанса перейти в чистую зону, возросло бы многократно. Приближающиеся холода и возможное распространение различных инфекций выкосили бы и без того ослабших обитателей Дулага.

Марк уже обнаружил несколько случаев рожистых воспалений на ногах и в промежностях. К сожалению, этим людям помочь уже никто не был в состоянии, сейчас он мог только уберечь остальных от заражения. Он провёл инструктаж остальных членов своей команды, наглядно показал, как и где искать признаки рожистых воспалений. Не смог Марк помочь и нескольким пленным с подозрениями на туберкулёз, лечить такие заболевания было непростым делом и в обычной больнице в мирное время. Здесь же медики были зажаты между требованиями администрации и полным отсутствием медикаментов. В таких условиях выбор просто отсутствовал.

Одежда проходящих осмотр собиралась в большие мешки и уносилась для проварки. Под несколькими большими чанами развели огонь, установив их на сооружённые из битого кирпича невысокие подставки, между которыми под днища чанов можно было подкладывать поленья. На тёрке натиралось хозяйственное мыло и в такой мыльной воде вываривались вещи, потом они выуживались в тазы, немного остывали, их отжимали как могли и мокрыми доставляли в барак, где одежда с драками и руганью расхватывалась голыми пленными. Обувь по-прежнему обрабатывали уксусом. Самих же проходящих через санпропускник обтирали раствором карболовой кислоты, или попросту карболки, с производством которой вполне справились несколько местных уцелевших аптек. Удалось также получить небольшое количества йода, которым смазывались открытые раны, а также тальк, которым часто обрабатывали промежности из-за возникших в них различных воспалений, а также натёртые ноги. Многие пленные, раздевшись перед осмотром, впервые за много дней сняли обувь и подставили своё тело свежему воздуху. Пленных стригли наголо и соскребали тупыми бритвами отросшие щетины и бороды. Обработанные и внесённые в списки шли голые босиком до барака, где вытирали ноги об огромную грязную мешковину, тоже пропитанную карболкой, после чего входили в помещение, где им приходилось терпеливо дожидаться корзины с мокрой одеждой, из которой после серии стычек удавалось выхватить какие-то с виду более-менее приличные вещи. Они не были в тот момент образцовыми советскими людьми, воспитанными родиной и Сталиным, а больше напоминали стадо, где каждый старался, руководствуясь животными инстинктами, урвать только для себя и побольше. Они ещё не успели толком познакомиться и во всех окружающих видели если не открытых врагов, то уж скрытых наверняка. Каждый такой же пленный, как и они сами, мог занять место получше на нарах, мог болеть чем-то заразным, и от него тем более следовало держаться подальше. А ещё могли встретиться сослуживцы, знающие о вашем офицерском звании или о принадлежности к высшей касте политработников. А ещё могли быть и нераскрытые при медосмотрах евреи, которых каким-то образом не выдал этот врач с абсолютно славянской внешностью. И тогда тоже следовало быть осторожным и избегать сослуживцев. А ещё каждый сосед по лагерю съедал каждый день свою скудную пайку, а если б сдох, то, глядишь, остальным бы пайку и увеличили. Будучи не особо отягощённым моральным кодексом строителя нового общества, можно было заложить кого-нибудь и выслужиться перед лагерным начальством, а там, возможно, и подняться на ступеньку в лагерной иерархии, став помощником с повязкой на рукаве, и получать двойную пайку, словно небожитель, да ещё и имея возможность ткнуть палкой вчерашнего соседа по нарам или кочке, которую вместе использовали как какое-то возвышение во время сна в безрадостные дни ожидания перемен. Кругом были враги, тем более, все они были пленными и неизвестно как в плен попавшими. Каждый знал за себя, что он не враг и не предатель, а попал в плен в силу особых обстоятельств, а вот те, кто рядом, могли и сами в плен сдаться. И хотя возвращения Красной армии не предвиделось и даже наоборот, следовало делать ставку на новую власть, пленные предпочитали держать языки за зубами, никто не хотел разделить судьбу расстрелянных товарищей. Да и не было больше никаких товарищей. Были, да все вышли, теперь учите новые правила обращения: герр комендант, герр офицер и даже к носящим повязки вчерашним своим товарищам следовало теперь обращаться осторожно, всячески проявляя доброжелательность и покорность, ибо подвести под расстрел такой герр помощник мог куда быстрее какого-нибудь немецкого охранника, хотя они и расстреливали за любую провинность всех подряд. Но теперь, переселившись в барак и пройдя отбор, человек попадал в некую касту, где он был менее прикасаем, поскольку на него уже имелись виды как на рабочую силу со стороны администрации. И действительно, людей из барака начали выводить на работы, разбирать завалы кирпича или восстанавливать тротуары, а то и плотничать или, предел мечтаний, работать водоносом и помощником на кухне. К самой еде не подпускали, но в конце рабочего дня можно было получить миску похлёбки с куском хлеба – чем не райская жизнь.

Иногда Марк задумывался, сколько из тех, кому он, возможно, спас жизнь на осмотре, не забраковав для будущих работ, не выдали бы его, зная о его еврействе. Этот вопрос постоянно мучал его. Он не знал, кому можно доверять. Пока он был с повязкой на руке и от него зависели их жизни, они заглядывали ему в рот, а выпади другой расклад, кто из них не преминул бы сдать своего вчерашнего спасителя ради ещё одной миски похлёбки и куска хлеба? Его медицинские коллеги не могли не видеть его секрет, но никто не сказал ни слова и не побежал докладывать. Мог ли он им доверять? В какой-то степени, конечно. Но что будет завтра, никто не мог предположить. Его спасением могла стать медицинская служба, и он старательно выполнял свои врачебные обязанности, в чём не находил ничего предосудительного. Питание на его должности тоже было лучше в сравнении с остальными, но он его не выпрашивал, а просто был поставлен на довольствие, от чего никто из пленных добровольно бы не отказался. В себе как во враче Марк был абсолютно уверен и вёл себя таким образом, что ни у кого вокруг не могло возникнуть сомнений в его компетенции. Через неделю напряжённой работы на сортировке медики свыклись со своими обязанностями и стали выполнять их с меньшими эмоциями, словно могильщик, который, перехоронив с десятка два своих клиентов, перестаёт их оплакивать вместе с родственниками и близкими, а просто копает и засыпает, чтобы заработать пропитание. Понемногу уходил страх пребывания рядом с лагерной охраной. На медиков они обращали меньше внимания, понимая, что сами выполнить их работу они не в состоянии. Комендант лагеря, появлявшийся раз в день, чтобы следить за ходом работ, никакого неудовольствия не выражал. Консультировать коменданта по поводу почечных колик его тоже не приглашали, вскоре Марк понял почему. В разросшийся лагерь прибыл штатный врач в звании гауптмана, что соответствовало капитану медицинской службы. Ему выделили один из одноэтажных домов, примыкавших к Дулагу, обнесли его колючей проволокой, таким образом, включив его в лагерную территорию.

Гауптман со всей серьёзностью отнёсся к поставленным перед ним задачам и много времени проводил, наблюдая за ходом сортировки пленных и изредка вмешиваясь и давая свои указания. Но в целом было видно, что он согласен с выводами Марка и со временем у них установились нормальные рабочие отношения. Однажды гауптман пригласил Марка посмотреть на оборудованную под его руководством амбулаторию. Прежде чем войти в святилище гауптмана, Марку пришлось как следует протереть руки спиртом. Он совсем не возражал, ведь, проверяя пациентов, ему приходилось дотрагиваться до них довольно часто, и хотя он постоянно дезинфицировал руки карболкой, это было совсем не то. Кожа постоянно пахла кислотой, сохла и начала шелушиться.

Мужчина гордо провёл Марка по небольшим комнаткам, где располагалось медицинское оборудование, по большей части закрытое в стеклянных шкафчиках. Было даже небольшое хирургическое отделение, но непонятно, для кого всё это предназначалось. Для лагерной охраны и администрации или для пленных тоже? В конце осмотра он пригласил Марка присесть за стол, достал склянку со спиртом, кусок колбасы и белую булку. Такую Марк помнил с довоенных времён. Спирт не разбавили водой, выпили за знакомство не чокаясь, а уж потом запили. Гауптман, назвавшийся Фридрихом Беббером, гостеприимно предложил угощаться. Марк еле сдержал себя, чтобы не наброситься на еду. Он дождался, пока гауптман сам нарежет колбасу и булку, и постарался брать всё аккуратно и в небольших количествах, чтобы не вызвать неудовольствие хозяина. Беббер знал несколько слов по-русски, что и продемонстрировал. Марк тоже помнил немного немецкий ещё со школьной скамьи. Несколькими словами он пополнил свой лексикон во время дружбы с Ольгой, но сама она стесняясь старалась говорить по-русски.