Лео Любавич – Яд для рая (страница 3)

И в этой фразе была вся логика системы: не ложь, а приоритеты. Для нее — люди. Для корпорации — сначала управляемость.

Константин вывел на экран еще один пакет данных.

— На Айдоре сейчас около миллиона человек, включая постоянных жителей, временных специалистов и туристический сектор. Почти все каналы мертвы. Автоматические станции отвечают через раз. Внешне мы держим версию о техническом сбое связи. Но это не удержится долго.

— Сколько?

— Несколько часов. Может, меньше.

У Аэлиты сжались пальцы.

Миллион. Не поселок. Не одна платформа. Не авария на добывающем комплексе. Почти целый человеческий мир, отрезанный от цивилизации и, возможно, уже воюющий с собственной планетой.

Она посмотрела на телеметрию, на чистые спектры, на ровные строки параметров и наконец спросила то, что должно было быть первым вопросом с самого начала:

— Почему анализы чистые, если биосфера сходит с ума?

Константин не ответил сразу.

— Наши специалисты не нашли признаков внешнего терраформирующего сбоя, — произнес он наконец. — Нет радиационных всплесков. Нет явных биохимических загрязнителей. Нет подтвержденных следов диверсии.

— То есть на планете все рушится, а приборы утверждают, что ничего не происходит?

— Именно.

Это была не просто нехватка объяснений. Это было оскорбление здравого смысла. Мир не превращается в живую мясорубку без физической причины. Если датчики молчат, значит либо они смотрят не туда, либо кто-то очень постарался сделать причину невидимой для стандартных систем анализа.

Аэлита подошла к экрану и остановила последний кадр — лицо блогера перед самым ударом. Молодой, испуганный, еще недавно торговавший восторгом, теперь он смотрел в объектив так, будто передавал эстафету страха всему человечеству.

Она долго молчала.

Потом сказала:

— Либо колония столкнулась с неизвестной формой биологической активности, которую ваши приборы не умеют считывать. Либо кто-то создал условия, при которых все выглядит как стихийный биологический апокалипсис. В обоих случаях это не рядовая спасательная операция.

Константин ничего не ответил.

И этого молчания хватило.

Аэлита медленно повернулась к нему:

— Поэтому вы меня и подняли.

Он выключил экран. Комната сразу стала еще темнее; только тонкие линии телеметрии продолжали дрожать в воздухе, как нервные импульсы умирающего пациента.

— Да, — сказал он. — Не только поэтому.

Он сделал паузу, словно проверяя, готова ли она услышать следующую часть.

— Через двадцать минут вас ждет владелец компании.

— Марк?

— Лично.

Аэлита уже знала, что последует дальше, но все равно почувствовала, как где-то под ребрами возникло тяжелое, ясное предчувствие. Не страха — его она давно научилась раскладывать на действия, — а того особого профессионального холода, который приходит, когда понимаешь: тебя не просто зовут на помощь. Тебя вводят в игру, где помощь — только верхний слой смысла.

Константин посмотрел ей прямо в глаза.

— Мы отправляем экспедицию на Айдору. И он хочет, чтобы ее возглавили вы.

А потом добавил, и только после этих слов ночь окончательно перестала быть обычной:

— Но есть условие. Среди всех, кто там остался, вы должны в первую очередь найти одного человека.

Он не назвал имени.

Именно поэтому стало по-настоящему страшно.

*

Лифт на сороковой этаж башни «Пангеи» поднимался целую вечность. В черной, глухой кабине Аэлита ехала молча, спиной чувствуя тяжелый взгляд замершего рядом охранника.

После жуткого видео с Айдоры — сорванного голоса блогера и лиан, хищно оплетающих купол — эта стерильная тишина пугала. Аэлита готовилась к встрече, как к бою, прокручивая в голове вопросы. Почему полностью пропала связь? Зачем обрезали медицинские сводки? И главное: почему владелец корпорации лично вызывает ее на инструктаж? Люди такого полета не занимаются спасательными операциями — они устраняют последствия.

Двери бесшумно открылись в пустой, идеально охраняемый коридор. Здесь не было суеты или паники, которая должна сопровождать тревогу. В этом месте катастрофами не болели — ими хладнокровно управляли.

Кабинет Марка дышал безупречной, расчетливой властью: огни ночного мегаполиса за окном, идеальные живые растения в стекле и медленно вращающаяся голограмма маршрутов. А над столом светилось изображение Айдоры — настолько изумрудной, залитой золотым светом и красивой, что от этого становилось не по себе.

Марк поднялся ей навстречу сам.

— Аэлита. Спасибо, что пришли так быстро.

Он был из тех мужчин, которые не нуждаются в повышении голоса, чтобы занять все пространство. Спокойный, собранный, безупречно одетый. Лицо открытое ровно настолько, чтобы вызывать доверие, и закрытое ровно настолько, чтобы ничего лишнего нельзя было прочитать. Он протянул руку; она пожала ее коротко, по-деловому.

— Мне нужна правда, а не презентация, — сказала она, не садясь.

Едва заметная улыбка скользнула по его лицу.

— Именно поэтому я и хотел говорить с вами лично.

Ложь, подумала Аэлита. Но из хороших. Из тех, которые не цепляются за слух, а стелятся как шелк.

Он указал на кресло. Она села только потому, что стоять и демонстрировать принцип было бы слишком мелко. Марк вернулся за стол, но не спрятался за ним — оперся ладонью о край, будто хотел показать открытость. Хороший ход. Слишком хороший.

— На Айдоре находится моя жена, Виктория, — начал он.

Не с цифр. Не с кризиса. Не с миллиона людей, отрезанных от мира. С жены.

— Я не могу с ней связаться, — продолжал он ровным, почти доверительным голосом. — Не знаю, жива ли она. И, поверьте, сейчас для меня любая информация о ней важнее любых рыночных показателей. Но я понимаю масштаб происходящего и не собираюсь ставить личное выше общего.

Слова были выстроены безупречно. Настолько безупречно, что в них не осталось ни одной шероховатости настоящего чувства. Когда люди говорят о тех, кого любят, у них сбивается ритм. Возникают ненужные детали, бытовые мелочи, что угодно живое. У Марка все было гладко, как корпоративное обращение к акционерам.

Аэлита смотрела на него молча. Он выдержал паузу, затем развернул перед ними голографическую схему операции. Над столом вспыхнула полупрозрачная модель Айдоры, сетка поселений, транспортных маршрутов и красных отметок потери связи.

— Официально, — сказал он, — у нас три задачи. Первая: вы возглавляете спасательную экспедицию. Вторая: на борт будет загружена партия вакцины против выявленной на планете лихорадки. Третья: на месте вы оцениваете масштаб поражения, восстанавливаете опорные точки связи, доставляете препарат в зараженные зоны, стабилизируете обстановку и вывозите максимально возможное число людей. Времени мало. Информационное давление растет. Если мы не начнем действовать сейчас, паника на Земле станет вторым фронтом катастрофы.

Он говорил так, будто читал уже утвержденный приказ. Спокойно, логично, без единого лишнего слова.

— Кто разработал вакцину так быстро? — спросила Аэлита.

— Наши биолаборатории и подрядчики.

— На основании чего? У вас нет нормальных образцов с поверхности. Нет полной клинической картины.

— Вероятностная терапия лучше бездействия.

— Препарат готов раньше, чем собраны данные. Значит, либо вы чудотворцы, либо решение приняли заранее.

Взгляд Марка не изменился.

— Лучше рискнуть и спасти, чем ждать идеального понимания, пока люди умирают.

Фраза звучала безупречно. Слишком безупречно. Она отметила это почти машинально. И еще кое-что: он не спросил, что именно она увидела на записях. Не поинтересовался, какое у нее впечатление о характере катастрофы. Ему не был интересен сам ужас. Его интересовали сроки, управление, загрузка, исполнение.

Он несколько раз произнес слово «контроль». Контроль ситуации. Контроль периметра. Контроль эвакуации. Контроль информационного поля. Будто речь шла не о живой планете, которая за считаные часы превратилась в мясорубку, а о нестабильном рынке.

— Вы говорите о спасении колонии, — тихо сказала Аэлита. — Но строите фразы так, будто ключевая цель — извлечение одного актива.