Ленор Роузвуд – Безумная Омега (страница 105)

И в последнее время это не впервые.

— Захотелось свежего воздуха, — говорит Козима, не утруждая себя приветствием, и выходит из люка.

Я оглядываюсь через плечо и едва не застываю на месте. Впервые я вижу на ней что-то, кроме краденой или заимствованной одежды. На ней платье, черт возьми. И не просто какое-то платье. Одно из тех летящих, с рюшами, нежно-фиолетового цвета, который в точности совпадает с её глазами. Определенно дело рук Ворона. У парня всегда был глаз на такие вещи. Наверное, он сейчас на седьмом небе от счастья — завел себе живую куклу, которую можно наряжать.

Не в моем вкусе обычно, но я бы соврал, сказав, что она в нем плохо выглядит. Ткань облегает там, где нужно, и колышется вокруг ног, будто она какая-то сказочная принцесса до Раскола. В гаснущем свете её серебристые волосы выглядят еще более неземными.

— Удачи в поисках свежего воздуха так далеко на западе от Сурхиира, — ворчу я, отворачиваясь обратно к пустоши. — Индекс радиации сегодня в желтой зоне. Лучше, чем в красной, полагаю.

Она встает рядом со мной, вглядываясь в тот же унылый пейзаж, на который я пялюсь последний час. Платье колышется на ветру, совсем не вписываясь в мертвый мир вокруг нас. Будто островок весны посреди ядерной зимы.

— Воздух был бы свежее, если бы ты не курил эту дрянь, — фыркает она, морща нос от моей сигары.

Я не могу сдержать ухмылку. Большинство людей слишком боятся меня, чтобы так разговаривать. Она либо безумно храбрая, либо ищет смерти. Может, и то, и другое, учитывая компанию, в которой она оказалась.

— Ты мне что, мать? — Я делаю еще одну нарочитую затяжку, выдыхая дым в её сторону просто из вредности. А затем, неожиданно для самого себя, протягиваю ей сигару. — Пыхнуть хочешь?

Она косится на неё с подозрением, но я вижу, как на её лице мелькает любопытство. При всем своем благородном воспитании девчонка — та еще нарушительница правил. Наверное, поэтому она и оказалась здесь, в пустошах, вместо того чтобы попивать чай в каком-нибудь райнмихском поместье.

После секундного колебания она выхватывает её из моих пальцев, держа неуклюже, будто не совсем понимает, что с ней делать. Она изучает тлеющий уголек, вертя сигару в изящных руках.

— Я как-то стащила одну из отцовских сигар прямо из пепельницы, — признается она, и голос её звучит отстраненно. — Он поймал меня прежде, чем я успела хоть раз затянуться. Запер в шкафу на целый день.

То, как обыденно она это говорит — будто это пустяк, будто каждого ребенка запирают в шкафах — заставляет что-то внутри меня болезненно сжаться. Полагаю, многих запирают, но омег? Я всегда думал, что с ними обращаются по-особенному, даже в таком фашистском гадюшнике, как Райнмих.

— Звучит так, будто он спелся бы с моим стариком, — бурчу я, взбалтывая водку в стакане. — К черту его.

Её фиалковые глаза вскидываются на меня, в них вспыхивает удивление от такой грубой честности. Я не собирался говорить это вслух, но слово не воробей. Оно повисло между нами.

Она снова смотрит на сигару, в её чертах застывает решимость. Затем она подносит её к губам и затягивается — явно просто для того, чтобы сказать «пошел ты» дорогому папочке.

Как по заказу, она начинает кашлять, лицо искажается, пока она пытается не выплюнуть легкие.

— На вкус еще хуже, чем на запах, — выдыхает она, возвращая сигару мне со слезящимися глазами.

Я посмеиваюсь, достаю из холодильника у стула бутылку воды и протягиваю ей.

— Тут нужна практика.

Она смотрит на воду, но вместо неё тянется к моему стакану с водкой. Прежде чем я успеваю её остановить, она опрокидывает его и выпивает всё до дна, даже не поморщившись. Стакан возвращается в мою руку пустым, и я ловлю себя на странном чувстве восхищения.

— Неплохая выдержка для омеги, — замечаю я, отставляя стакан.

— Я вриссианка, — отрезает она, будто это всё объясняет. — А после случая с сигарой я научилась мастерски делать всё втихаря.

Я хмыкаю, оценив откровенность.

Большинство людей не заговаривают со мной, если им что-то не нужно или если они не напуганы до смерти. Иногда и то, и другое. Она же пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять, что не попадает ни в одну из этих категорий.

— Присаживайся, — предлагаю я, указывая на пустой стул рядом. — Где твой конвой? Взял выходной, чтобы смазать шарниры?

Она садится на стул, расправляя под собой платье. Странно чопорный жест для той, кто только что хлопнула мою водку как воду.

— Я велела Рыцарю остаться внутри, — отвечает она. — Мне просто нужно было время подумать.

— Научила его команде «место», как мило. — я стряхиваю пепел с сигары. — Может, следующим приучишь к лотку Николая.

Она закатывает глаза, но я замечаю тень улыбки на её полных розовых губах.

Её взгляд переходит на мою повязку, в нем читается явное любопытство.

— Кстати, о Николае — это совпадение, что у вас обоих не хватает одного и того же глаза?

Этот вопрос бьёт под дых, но я сохраняю бесстрастное выражение лица. Кто бы сомневался — она метит прямо в яремную вену. Тонкая, как кувалда, эта девчонка.

— Ты умная девочка, Козима, — говорю я, и мой голос звучит грубее, чем я планировал. — Слишком умная, чтобы верить в совпадения.

Она не вздрагивает, лишь встречает мой взгляд этими своими пугающими фиалковыми глазами.

— Почему вы ненавидите друг друга? Это из-за Ворона?

— А из-за чего еще? — я наливаю в стакан еще на два пальца водки, на этот раз не предлагая ей. Ворон будет ворчать, если я пришлю её обратно подшофе. Алкоголь обжигает горло, но это привычная боль, почти утешительная.

Она на мгновение умолкает, переваривая это. Я практически вижу, как она подшивает информацию в папочку, собирая по кусочкам эту грязную маленькую драму, которая разыгрывается годами. Удачи, блядь. Я сам в этом дерьме по колено, и до сих пор половины не знаю.

— Твои сорок восемь часов подходят к концу, — говорю я, меняя тему. — Всё еще рвешься отсюда, если Ворон не раздобудет инфу вовремя?

Бог свидетель, он пашет как проклятый.

Слышал, как он полночи носился туда-сюда, рявкая приказы своим мелким прихвостням, которых он разослал по всем Внешним Пределам. Если он не сможет найти этого ублюдка, значит, тот сам не хочет, чтобы его нашли. Вопрос в том, что это за никчемный альфа, который бросает омегу, на которую ему якобы не насрать?

Может, это просто случай девичьей наивности — избалованная богачка вообразила, что влюблена в парня, которому на неё плевать, — но я сомневаюсь. Она не из таких.

Её пальцы теребят подол платья — нервный жест, который она, скорее всего, даже не замечает.

— Это зависит от обстоятельств. А ты всё еще рвешься, чтобы мы поскорее убрались?

Я усмехаюсь, откидываясь в кресле.

— Мне-то что, так или иначе — плевать.

Это ложь, и мы оба это знаем. Я должен хотеть, чтобы она исчезла. Чтобы моя жизнь вернулась в норму. Чтобы Ворон перестал падать в яму, которая снова сожрет его целиком, как это уже было с Николаем. Но я ничего этого не говорю.

— К тому же, — добавляю я, — с омегой в туннелях я сэкономлю на благовониях. Хорошо для бизнеса.

Она издает насмешливый звук, но её поза немного расслабляется.

— На твоем месте, впрочем, — продолжаю я, тщательно подбирая слова, — я бы не спешил туда соваться. — я указываю сигарой в сторону пустошей. — И если этот Твой-Как-Там-Его стоит хоть ломаного гроша как альфа и как мужчина, он бы хотел, чтобы ты сидела на месте, пока он тебя не найдет.

Она выпрямляет спину, глаза вспыхивают.

— Стоит. Ты понятия не имеешь, на что он шел, чтобы защитить меня, так что не неси херню о том, чего не понимаешь. И его зовут Азраэль.

— Я так и сказал. — я жму плечами, делая очередную затяжку.

На мгновение кажется, что она начнет спорить, но вместо этого она просто качает главой и встает, снова разглаживая платье.

— Спасибо за выпивку, — говорит она с этим своим мягким акцентом, за которым скрывается острое лезвие. Будто нож, покрытый филигранью.

Когда она разворачивается, чтобы уйти, что-то дергает меня. Может, это водка. А может, я просто становлюсь мягкотелым.

— Погоди, — слышу я собственный голос. Она замирает, настороженно оглядываясь. — Я хочу попросить тебя об одолжении.

Её поза мгновенно меняется. Плечи напряжены, подбородок вздернут, взгляд ожесточается. Это взгляд человека, который уже слышал эту фразу от слишком многих альф и привык ждать худшего. Мне тошно от того, что я так легко это узнаю. И в основном мне тошно от того, что она права — большинство из нас козлы. Я в том числе.

— О каком одолжении? — спрашивает она, и настороженность слышна в каждом слоге.

Я откладываю сигару; внезапно мне нужно, чтобы обе руки были пустыми. Уязвимость. Не то чувство, к которому я привык.

— Я знаю, ты ненавидишь альф, — говорю я, и слова выходят грубее, чем хотелось бы. — И я уверен, мы дали тебе для этого чертовски веские причины. Но Ворон… он другой.

Она продолжает на меня смотреть.

Я отвожу взгляд, не в силах вынести её взора, и продолжаю:

— Ты могла бы уничтожить его, если бы захотела, и он бы, наверное, еще и поблагодарил тебя за такую привилегию. Но я прошу тебя не делать этого. — в горле перехватывает, слова кажутся чужими на языке, когда я добавляю: — Пожалуйста.

Я не помню, когда в последний раз говорил кому-то «пожалуйста». Это слово висит между нами — неловкое и обнаженное, как оголенный нерв.