Ленор Роузвуд – Безумная Омега (страница 106)
Козима отвечает не сразу.
Когда я наконец поднимаю глаза, выражение её лица нечитаемо. Она изучает меня, видя слишком много. Спустя вечность, которая кажется бесконечной, она направляется к люку, ведущему обратно на черный рынок.
Положив руку на металлическую дверь, она замирает.
— Ты прав, — шепчет она, не оборачиваясь. — Я действительно ненавижу альф. В основном потому, что ваши головы засунуты так глубоко в ваши задницы, что вы не видите того, что прямо перед носом.
Горький смех вырывается у меня.
С такой оценкой не поспоришь.
— И насчет того, что было раньше, ты тоже прав, — добавляет она тише. — Здесь опасно. Ни в чем нельзя быть уверенным. — она бросает взгляд через плечо, встречаясь со мной глазами. — Тебе стоит сказать Ворону о своих чувствах, пока у тебя еще есть шанс.
Блядь.
Снова прямо в яремную.
И самое хреновое — это бьет слишком сильно, чтобы просто отмахнуться, как от бреда.
Вместо ответа я что-то неопределенно бурчу, не в силах выдавить ни слова. Она исчезает в люке, и тяжелая металлическая дверь захлопывается за ней с финальным лязгом.
Долгое время после её ухода я сижу и смотрю на пустоши, думая обо всем, что так и не сказал. Обо всех шансах, которые упустил. Обо всем том, как я проебал то хорошее, что могло быть в моей жизни.
Сигара догорает в моих пальцах, забытая. Водка стоит в стакане — теплая и бесполезная.
Сказать ему о своих чувствах. Да что это вообще значит? Что я вообще чувствую? Что я должен сказать? «Ты — огромная белобрысая заноза в моей заднице, и у меня язва и пара десятков седых волос от вечного беспокойства, как бы твоя тупая башка не нашла себе смерть?»
Пока что я просто сижу в угасающем свете, наблюдая, как тьма наползает на пустыню, словно чернила, разлитые по небу, и гадаю, сколько времени нам всем на самом деле осталось.
Я ставил на то, что не доживу до тридцати, так что всё, что было после — по большому счету лишь одна длинная, непрерывная череда серых дней, где один сливается с другим.
За исключением горстки золотых. Вот они — единственные, которые действительно имеют значение.
Может, я мог бы сказать ему это.
Глава 49
Я то прихожу в сознание, то проваливаюсь в забытье, зажатый между испепеляющим жаром и ознобом до самых костей. Спина горит так, будто кто-то всё еще ковыряется там внутри ржавой ложкой.
Блядь, ненавижу инфекции. Лучше получить пулю навылет через плечо, чем это дерьмо.
Вокруг меня доносятся голоса: иногда четкие, как звон колокола, иногда искаженные и далекие, будто я под водой. Голос Ворона — самая постоянная величина. Всегда рядом, всегда говорит. С Гео, с Козимой, с людьми по рации, чьи ответы я не могу до конца разобрать.
— …мне нужно, чтобы вы проверили каждый аванпост между здесь и сурхиирской границей…
Его голос резкий. Властный. Не то кокетливое мурлыканье, которым он добивается своего, а тот голос, которому я его научил. Тот, который заставляет людей слушаться.
— Мне плевать, если его не видели три месяца. Найдите его. Имя — Азраэль…
Всегда, блядь, Азраэль. Это имя прошивает меня чем-то уродливым даже в полубессознательном состоянии. Моя пара ищет другого альфу. Альфу, который настолько никчемен, что позволил ей ускользнуть. А я валяюсь здесь, почти такой же бесполезный, пока Ворон ей помогает. Потому что, видимо, прихоти альф — не единственное, перед чем он бессилен.
Прохладные пальцы касаются моего лба. Слишком изящные для Ворона. Козима.
— Лихорадка усиливается, — говорит она.
— Я знаю. Доктор сказал дать антибиотикам время подействовать.
— А если не подействуют?
Я слышу тревогу в её голосе и хочу рассмеяться. С каких это пор ледяной принцессе не насрать, сдохну я или нет? Но её пальцы задерживаются на моем лбу, нежные, как шепот, прежде чем исчезнуть.
Тьма снова затягивает меня. Я тону, захлебываясь в жаре и воспоминаниях. И вот я снова на базе. В то время, когда мой мир еще имел смысл, и я полностью его контролировал. Всё, кроме одного.
— ВОРОН!
Мой голос разносится эхом от металлических стен ангара; я вваливаюсь в дверь, раздражение так и зудит под кожей. Это уже третий раз за месяц, когда он забивает на дело, которое должен был координировать. У меня семь ящиков оружия на северном периметре, а людей не хватает, потому что половина группы на других заданиях.
Лекс вываливается из бокового коридора, на ходу застегивая рубашку; волосы торчат во все стороны, будто она только что скатилась с кровати. От неё несет дешевым виски и еще более дешевой бетой-женщиной. Замечательно. Всегда полезно знать, как расставлены приоритеты у моих людей.
— Что случилось, босс? — спрашивает она, прочищая горло.
— Где, блядь, Ворон?
Лекс неловко переминается с ноги на ногу.
— Не видела его сегодня.
— Он должен был помочь с грузом из Белваста. Теперь у меня нехватка рук, а заказчик начинает беситься из-за задержки.
— Хочешь, я соберу кого-нибудь? Майки и Риз должны вернуться с патруля.
Я отмахиваюсь.
— Найди их. И когда увидишь эту белобрысую занозу в моей заднице, передай, что я жду его. Сейчас же.
Лекс кивает и быстро смывается, явно радуясь возможности сбежать от моего настроения. Я прочесываю базу, проверяя все привычные места обитания Ворона. В столовой нет. В тренировочной зоне нет. Не флиртует с новобранцами, делая вид, будто я этого не замечаю.
В последнее время он стал другим. Более дерганым. Исчезает в странное время. Забивает на обязанности. Это на него не похоже — во всяком случае с тех пор, как он перестал быть наполовину парализованным от ужаса и научился существовать вне того борделя-гадюшника.
К тому моменту, как я дохожу до его жилого отсека, я уже на взводе. Если он сейчас пристроился к какому-нибудь охраннику в каптерке, я буду в ярости по нескольким причинам.
Но нет, они все знают, чем это чревато. Я предельно ясно дал понять в тот день, когда Ворон к нам примкнул: если кто-то из них хотя бы пальцем его тронет — я убью. Сделал весьма наглядный и кровавый пример из одного охранника, который попытался, просто чтобы сообщение дошло до адресата.
Это не ревность. Это защита. Ворон пришел ко мне сломленным — надрессированным подчиняться любой альфа-команде, приученным предлагать свое тело так, будто это ничего не значит, неспособным отличить желание от принуждения. Даже годы спустя я не доверяю ему в вопросах самозащиты. С его-то… особенностями.
Я барабаню в его дверь.
— Ворон! Открывай!
Тишина.
Я бью сильнее, так что рама дребезжит.
— Я знаю, что ты там! Открывай гребаную дверь, или я её вынесу!
Снова ничего. Тревога начинает перекрывать гнев. Ворон никогда не молчит. Даже когда он в ярости на меня, у него всегда наготове какая-нибудь дерзость. Эта тишина — плохой знак.
К черту.
Я влетаю плечом в дверь, вышибая замок с громким треском. Дверь распахивается, и я вваливаюсь в комнату… И замираю.
Запах бьет первым. Густой и сладкий, как мед, нагретый на солнце, но с мягким подтоном, который безошибочно принадлежит Ворону, но… по-другому. Неправильно. Или, может, слишком правильно в тех смыслах, в которых не должно быть.
Он свернулся калачиком на кровати, которая теперь обрамлена тяжелыми темными полотнами ткани, свисающими с потолка — своего рода защитный шатер вокруг матраса. Его ноги запутались в одеялах, золотистые волосы прилипли к лбу от пота. Одно из этих одеял — мое, но я слишком сосредоточен на его состоянии, чтобы осознать это как следует. Его грудь вздымается от частого дыхания, и даже от двери я вижу, как дрожат его руки.
— Блядь, — бормочу я. — Снова?
Голубые глаза вскидываются на меня — лихорадочно блестящие и полные ярости.
— Убирайся. К черту. — его голос — рваное шипение.
Я должен. Знаю, что должен. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. Не могу отвести взгляд от румянца, сбегающего по его шее под наполовину расстегнутую рубашку.
— Какая муха тебя укусила? — спрашиваю я, пытаясь говорить нормально, но терплю сокрушительный провал: мой голос звучит хрипло.