Ленор Роузвуд – Безумная Омега (страница 102)
— Кстати, я был весьма привязан к этому пианино. Оно было со мной пятнадцать лет.
Жар снова подступает к шее.
— Да. Насчет этого…
— Это была реликвия довоенного Восточного анклава. Их всего три штуки в мире сделали. — Тон у него светский, но в нем чувствуется сталь.
— Я могу объяснить…
— Его клавиши из слоновой кости были добыты из скелетов последних слонов, прежде чем слоны перестали быть слонами.
Я морщусь.
— Это… печально.
— Оно пережило три радиоактивных выпадения, две войны за территории и наводнение, которое чуть не смыло половину базы. Уверен, в нем до сих пор живет призрак принца, который его заказал, так что теперь его бессмертному духу придется с этим как-то жить.
Я выдаю очередь вриссианских ругательств, вскидывая руки.
— Ради всего святого, ладно! Мне жаль твое пианино, а своему призраку можешь передать, что шоу было бесплатным!
Гео сверлит меня взглядом еще несколько секунд, прежде чем его хмурое лицо расплывается в усмешке, и он фыркает.
— Полагаю, мне стоит радоваться, что база вообще еще стоит. Могло быть и хуже.
— Какая щедрость с твоей стороны, — отрезаю я.
— А что мне делать? Выставить вас? Тогда мне на шею сядут разъяренный Ворон и этот мутировавший монстр ярости. — Он кивает в сторону Рыцаря, который отвечает предупреждающим рыком. — К тому же, если не считать пианино, вы оказались на удивление воспитанными гостями. Пока ты держишь его в узде.
Рык Рыцаря звучит теперь раздраженно.
— Посмотрим. — Мне приходит в голову мысль. — Кстати, о Николае… куда именно он ушел?
— Пошел искать Ворона. — Гео откидывается в кресле. — После того… представления он не мог смыться отсюда достаточно быстро. Видимо, не захотел продолжения на бис. Не могу его винить.
Я стону.
Но вопреки воле, разум рисует образ раненого Николая, столкнувшегося с бог весть какими опасностями в пустошах.
Проклятье.
Почему меня это колышет?
Он для меня никто.
И всё же это необъяснимое притяжение снова дает о себе знать.
— В чем вообще дело с вами троими? — спрашиваю я, отчасти чтобы отвлечься от этих непрошеных мыслей.
Гео бледнеет, его выражение лица меняется с легкого раздражения на искренний дискомфорт.
— Нет никакой «нас троих». И точка.
— Мог бы и не говорить. — Я устраиваюсь на диване, поджимая под себя ноги; Рыцарь встает у подлокотника. Я тянусь и кладу руку на его предплечье, лениво поглаживая израненную кожу. — Ворон называет тебя «Папочкой», хотя ты вряд ли годишься ему в отцы, а между ним и Николаем столько неразрешенного сексуального напряжения, что кажется, они вечно на грани того, чтобы либо трахнуться, либо убить друг друга…
— Ты всегда такая прямолинейная? — ворчит Гео.
— Это дар, — отвечаю я. — Мать-вриссианка.
Гео усмехается.
— Насчет Ворона и Николая ты не так уж далека от истины. Но если ты спрашиваешь, вместе ли они — ответ «нет». Если спрашиваешь, были ли они когда-то — я понятия не имею, и мне так спокойнее.
Хм. Интересно.
— А как насчет тебя? — не унимаюсь я. — Я же вижу, как ты смотришь на Ворона.
— Я не… — Гео обрывает себя, его челюсть ходит ходуном. — Тебе мерещится то, чего нет.
— Как скажешь. — я не могу сдержать понимающую ухмылку на губах.
Он долго наблюдает за мной, прищурив глаз.
— Тебя бы это задело?
— Что?
— Если бы двое твоих альф были друг с другом.
— Они не
Брови Гео взлетают вверх.
— Но это не имеет значения, — продолжаю я, поправляя халат. — У меня уже есть пара.
Рыцарь шевелится за моей спиной, и я чувствую, как внимательно он слушает. В его позе появилось напряжение, которое я ощущаю даже не глядя.
— Ах да, загадочный Азраэль. — Гео подается вперед, опираясь локтями о колени. — Он действительно стоит всей этой возни? Высокородная леди вроде тебя, преследующая альфу по всем Внешним Пределам… это выглядит как-то шиворот-навыворот, не находишь?
Его слова задевают за живое, бередя сомнения, которые я предпочла бы оставить похороненными. Что, если Азраэль меня не ищет? Что, если он уже живет дальше? Что, если я никогда не была для него так важна, как он для меня?
Я ощетиниваюсь, вызывающе вздернув подбородок.
— Азраэль ищет меня, — заявляю я с уверенностью, которой во мне больше нет. — Он сделает всё, чтобы меня найти.
— Возможно. — голос Гео смягчается, и на мгновение в его взгляде, изучающем мое лицо, проскальзывает искреннее сочувствие. — Надеюсь, это правда.
Прежде чем я успеваю ответить, дверь распахивается. Вваливается Ворон, поддерживая пугающе бледного Николая, который тяжело навалился на него. Рубашка Николая в пятнах крови, а его обычно острые глаза затуманены и расфокусированы. Мое сердце болезненно екает: предчувствие, что что-то не так, наконец сливается с реальностью.
Я едва знаю этого человека несколько дней. Как я вообще могу что-то чувствовать по отношению к нему? Какое мне дело, выживет он или сдохнет? Но мне есть дело. И я это ненавижу.
— Ради всего святого, сколько раз я тебе говорил: целься в сердце? — ворчит Гео, не вставая с кресла. — У тебя хреновый прицел, когда ты думаешь не головой, а членом.
— Это не я сделал! — огрызается Ворон, борясь с весом Николая. Это наконец заставляет Гео оторвать задницу от кресла и помочь. — Он попал в засаду и явно не в форме. Но я не думаю, что дело в новых ранах. Похоже на инфекцию.
Надрыв в голосе Ворона меня удивляет. В нем слышится настоящий страх. Николай бормочет что-то невнятное, его голова безвольно никнет на плечо Ворона. Да, он совсем плох.
— Снова позову этого чертова дока, — ворчит Гео, уже направляясь к двери. — Но он не обрадуется второму вызову за день. Особенно после того дерьма, что вы устроили раньше.
— Можете положить его здесь, — говорю я, уже выходя в коридор к гостевой спальне, из которой только что вышла.
Ворон благодарно кивает, вместе с Гео ведя Николая за мной. Рыцарь рычит мне в спину, будто уже считает наше «гнездо» своей территорией, но одного моего молчаливого качка головой достаточно, чтобы он отступил.
— Прекрасно, — бормочет Николай, когда Ворон опускает его на матрас. Его голос хриплый, натянутый. — Сдохну в постели, в которой гигантский монстр трахал мою пару. Идеально.
— Это было пианино, а не кровать, — любезно уточняю я.
— Ты не сдохнешь, хренова королева драмы, — рявкает Ворон, но дрожь в голосе выдает его беспокойство.
Я подхожу к кровати и прикладываю ладонь к лбу Николая. Он горит; его кожа под моими пальцами горячая и липкая. Такой сильный жар — это не к доброму.
— Лихорадка очень сильная, — шепчу я, убирая руку.
Но Николай перехватывает мое запястье, его глаза приоткрываются и фиксируются на моих.
— Не останавливайся, — шепчет он, прижимаясь к моей ладони с поразительной уязвимостью. — Так хорошо.
В моей груди что-то смягчается, в стене, которую я воздвигла против него, появляется крошечная трещина. Его проще ненавидеть, когда он ведет себя как заносчивый козел. Этой версии — охваченной лихорадкой и ищущей утешения — сопротивляться куда труднее.