Лена Вульф – Не оглядывайся (страница 2)

Мать помолчала. Потом медленно опустилась на корточки рядом со мной. Взяла в руки ту самую фотографию, долго смотрела.

— Ты была такая счастливая…

— Я была глупая, — отрезала я. Голос прозвучал жёстче, чем я хотела. — Глупая и слепая. И теперь я не знаю, как жить с тем, что от меня осталось.

Она не стала спорить. Просто начала помогать: складывать вещи в большой чёрный пакет. Руки у неё дрожали, но она молчала. Я слышала, как она хочет что-то сказать, но не решается.

— Ты изменилась, — наконец произнесла она едва слышно.

— Я знаю.

— Стала… жёстче.

Я подняла на неё глаза.

— Это плохо?

Мать задумалась. Её пальцы мяли край старой блузки.

— Не знаю. Раньше ты была мягкая, как тесто. Всё прощала, всем верила. А теперь… теперь в тебе появилась сталь. Иногда мне страшно за тебя. Но чаще я думаю, что без этой стали ты бы не выжила.

Я кивнула. Что-то внутри слегка отпустило.

Когда пакет был полон, я завязала его туго и встала.

— Пойду во двор.

— Хочешь, я с тобой?

— Нет. Одна.

На улице было прохладно. Осенний ветер трепал волосы. Я подошла к старому железному баку для мусора, поставила пакет на землю и достала спички. Руки всё ещё немного дрожали.

Первая спичка сломалась. Вторая зажглась.

Я поднесла огонь к краю пакета. Ткань сначала не хотела гореть — только тлела. Потом пламя наконец взялось, жадно облизывая старые джинсы, блузки, ту самую фотографию.

Я стояла и смотрела, как огонь пожирает прошлое. Запах горелой синтетики и бумаги поднимался вверх. Дым ел глаза, но я не отворачивалась.

Вместе с дымом уходило что-то тяжёлое. Не всё. Не полностью. Вольский всё ещё жил внутри меня — в кошмарах, в запахе сырости, в том, как я вздрагивала от внезапных звуков. Но хотя бы эта часть — та наивная, улыбающаяся девушка в голубом платье — сегодня умирала по-настоящему.

Когда от вещей остались только чёрные лохмотья и пепел, я почувствовала странную лёгкость в груди. Не счастье. Не свободу. Просто… пространство. Место, где теперь могло появиться что-то новое.

Я вытерла ладонью мокрые от дыма щёки и прошептала вслух, глядя на догорающий огонь:

— Я больше не та.

Слова прозвучали тихо, но твёрдо.

Возвращаясь домой, я уже знала: завтра я скажу Андрею «да». Не потому, что у меня нет выбора.

А потому, что впервые за долгое время я сама хочу что-то выбрать.

Главы 3. Андрей один (его POV)

Я сижу в пустой квартире и чищу оружие.

Ствол, затвор, магазин. Руки делают привычную работу, а голова — совсем другое. Механические движения помогают не сойти с ума. Когда пальцы заняты, мысли хотя бы не жрут меня заживо.

Вера.

Она не выходит из головы уже четвёртые сутки. Не потому, что красивая — хотя да, чёрт возьми, даже после всего, что с ней сделали, она всё равно светится. Дело не в красоте. Дело в том, что она живая. После четырёх лет в подвале у Вольского, после цепей, голода, унижений — в ней до сих пор горит огонь. Злой, голодный, несломленный.

Ира была другой.

Ира была мягкой. Тихой. Всегда старалась всем угодить. Когда она пропала, я думал, что смогу жить дальше. Думал, что боль со временем притупится. Не притупилась. Она просто превратилась в постоянную, ноющую рану под рёбрами.

Я до сих пор слышу её последнее сообщение. «Андрей, помоги».

Я не взял трубку. Решил, что это спам. Обычная ошибка. Обычная вина, которую уже не смыть никаким виски и никакой кровью.

Теперь — Вера.

Сводная сестра. Та, которую я должен был защищать с самого начала. Та, на которую я не имею никакого права смотреть так, как смотрю. Но когда она сидит напротив меня на кухне и не отводит взгляд — во мне просыпается что-то тёмное, жадное и очень опасное.

Я хочу её.

Не просто в постель. Я хочу её всю. Хочу, чтобы она смотрела только на меня. Чтобы дышала мной. Чтобы забыла Вольского так же, как я пытаюсь забыть Иру.

И это самое страшное.

Потому что я уже чувствую: если я позволю себе сорваться, я не просто пересплю с ней. Я втяну её в свою тьму. А она и так уже по горло в ней.

Я откладываю пистолет и подхожу к окну. Город внизу холодный, мокрый, равнодушный. Звоню информатору. Голос на том конце хриплый, усталый.

— Андрей Сергеевич… у них уже есть твоё имя. И её тоже. Коллекционеры в ярости. Корсаков и Мельник — это только верхушка. Есть те, кто стоит выше. С деньгами, с крышей в прокуратуре, с влиянием. Они не прощают, когда у них забирают «товар».

— Имена.

— Корсаков — особняк на Рублёвке. Мельник проще, но злее. Держит точки за городом. Через Веру уже пробовали выйти. Ты их опередил на пару дней.

Я молчу. Пальцы сами сжимаются в кулак так сильно, что костяшки белеют.

— Она нужна им живой? — спрашиваю я наконец.

— Да. «Та, которую упустили». Вольский перед смертью много болтал. Её характер, её лицо… они считают, что она не сломалась до конца. Таким интереснее ломать.

— Они её не получат.

Информатор усмехается.

— Ты уверен? Потому что она уже не та девочка из подвала. Если ты её не удержишь — она полезет вперёд и сгорит. А ты за ней.

Я вешаю трубку.

Тишина возвращается, тяжёлая, липкая.

Вера не просит помощи. Она проверяет меня. Смотрит, насколько далеко я готов зайти ради неё. И самое страшное — я уже знаю ответ.

Я готов зайти очень далеко.

Дальше, чем должен брат.

Дальше, чем позволяет совесть.

Дальше, чем я позволял себе с Ирой.

Я возвращаюсь к столу, собираю пистолет. Щелчок затвора звучит громко в пустой квартире.

В голове снова её лицо — как она сидела на кухне, сжимая край стола, и смотрела мне в глаза без страха. В её взгляде была ярость. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается и тянет вниз.

Я не имею права хотеть её.

Она — моя сводная сестра.

Она — жертва человека, которого я не смог остановить восемь лет назад.

Она — ключ к делу, которое я не имею права провалить.