Лена Тэсс – Измена. Моложе, не значит лучше (страница 21)

Я надеюсь, что ее это ранит достаточно сильно, чтобы почувствовать точно такую же лютую неуверенность в себе.

Веду плечом, стараясь сбросить с себя привычную тревогу о каждом человеке, кто так или иначе причинил мне боль. Лучше оставить прошлое в прошлом. Сосредоточится на будущем и лечении отца.

Смотрю на свой стол, на открытый на мониторе образец заявления на увольнение, которое мне по запросу направили из отдела кадров и распечатываю бланк. Заполняю от руки.

Уже собираюсь направится в приемную Брагина и попросить зарегистрировать бумагу с присвоением входящего номера, чтобы зафиксировать это намерение, как дверь открывается и на пороге появляется Вика.

Черт, она тоже не знала о том, что я собираюсь увольняться и судя по тому как сейчас смотрит на меня — ей эту новость передали во всех неприятных подробностях и красках, приправленных домыслами и догадками.

— Тоже будешь рассказывать мне о том, что я неблагодарная и непутевая свинья, которая бросает дело жизни ради приключения на стороне?

— Тебе не нужно оправдываться передо мной, Маш, — тепло улыбается подруга. Нет, она не осуждает и от этого вдруг все напряжение меня отпускает. — Ты давно переросла это место и идейно и профессионально. Странно, что не ушла раньше.

Киваю, словно соглашаясь с ней.

— Спасибо.

— За что? — искренне удивляется.

— За то, что не осуждаешь.

Она сразу улавливает о ком и о чем речь.

— Ты совсем мужика взяла за яйца. У него итак они вечно в напряге, а тут еще предмет несбывшихся надежд уходит под чужое крыло.

Смеюсь, но не весело.

— Мне Марк не интересен и никогда не был.

— Ему это скажи.

— Сказала, но он как будто не слышал. Словно у него есть пунктик, в котором меня нужно… — пытаюсь подобрать слово, которое не звучит так, словно Брагин конченный, но не получается.

Вика понимает. Она многое понимает, потому что мудрее, взрослее и старше, но дело не только в возрасте. Она вероятно прошла через такое дерьмо и эмоциональные качели в своей жизни, через которые мало кто проходил, но почти никогда этим не делилась ни с кем. Идеальный брак, семья, дети, работа. Как все это сохранилось под давлением жизни и обстоятельств — возможно есть секрет или нет, возможно все крайне просто — или нет, но правду она не скажет.

— Маш, шли Брагина с его манипуляциями туда, откуда он вылез, живи своей жизнью. Хватит подстраиваться под всех и каждого. Под маму, сестру, под мужа своего имбецила. Под Брагина тоже не нужно, и под меня не стоит. В этот раз выбери себя. Просто оглянись вокруг и найди то, что ты хочешь. Даже если это сейчас звучит как хреново клише, возьми его и реализуй иначе ты никогда не вылезешь из своего ракушки жертвы. Я знаю, что тебе там хорошо и уютно, знаю, что ты под защитой той боли и потерь, которые перенесла. Но эта броня тебе не по размеру, тебе в ней тесно. Тебе здесь тесно. Так что выходи из нее, даже если ты боишься.

— Я не боюсь, — но голос звучит не протестующе и дерзко, а тихо и пискляво, как у обиженного ребенка. В общем, неправдоподобно.

— Конечно боишься! И это нормально. Ненормально пускать слюни на женщину, которая никогда не станет твоей и вполне четко дает это понять. Отнеси это заявление и готовься к новому этапу. Надеюсь, что я получу приглашение на открытие или ты просто покажешь мне потом свои новые владения.

Вика игриво подмигнула. Возможно мне показалось, но кажется она имела в виду не только работу.

Заявление на стол Брагина я положила сама на следующее утро сразу после планерки.

— Ты должна две недели отработать, — недовольно буркнул он, но никаких взрывов и негодования не последовало.

— Спасибо, Марк. И… вот еще, — достаю из кармана пригласительное и передаю ему в руки.

Их только вчера вечером курьер принес из типографии. Небольшой прямоугольник размера классического конверта на какой-то очень дорогой и премиальной бумаге. Строгими темно-синими буквами был пропечатан официальный, принятый для таких случаев, текст.

Приглашаем вас в такое-то место, в такое-то время, по такому-то случаю.

В честь открытия благотворительной организации Паша решил устроить не просто небольшой фуршет, а целый светский раут. Мне казалось это не только бесполезной идеей, но и несвоевременной и лишней тратой денег.

Зарецкий же попросил меня не совать свой нос в то, в чем я ничего не понимаю и пригласить тех, кто будет рад за меня и мое начинание. В его представлении мой нынешний начальник никак не вписывался в это понятие, но при всех недостатках Марк все еще оставался моим другом и мне искренне хотелось верить, что он будет готов не только поддержать меня в трудную минуту, рассчитывая на какие-нибудь привилегии в будущем, но и порадуется за мое новое начинание.

Я не могла пригласить никого из семьи — это было бы странно.

Рома и Мирабелла заняты построением своей неземной любви и будущей ячейки общества. Как только Чернышёв покончит со своими иллюзиями насчет возможности отсудить у меня хоть что-то сразу женится на сестре.

Мама злится из-за того, что не может никак на меня повлиять, а незыблемая и нерушимая поддержка в виде отца больше не на ее стороне. В общем-то ни на чьей.

Так что у меня были только Марк и Вика, поэтому я искренне надеялась на их присутствие в этот вечер.

— Спасибо, Маша. Я, конечно, приду, если ты пообещаешь, что официанты не будут плевать в мое шампанское.

— О чем ты? Какие официанты? Я попросила Пашу не устраивать ничего пышного и вычурного.

— И он послушался тебя? — усмехнувшись, Марк расслабляется и становится привычным, понятным и таким знакомым. Откидывается на спинку своего рабочего кресла, смотрит пристально, но уже без упрека и напряжения.

— Он обещал держать себя в рамках приличия. Сказал, что сделает все, что нужно, но не перейдет разумные границы.

Я верила Зарецкому. Несмотря на то, что люди, которые владеют большими возможностями едва ли способны говорить абсолютную правду, он пока меня не подводил. Так чтобы в лоб и нагло.

Методы его общения были своеобразными, Паша ничего не требовал, он подводил к тому, чтобы я точно понимала, что передо мной на любой вопрос есть два ответа — тот, который он хочет чтобы я выбрала и заведомо неверный. Можно ли это было назвать манипуляцией? Конечно. Вредило ли мне это сейчас? Нет, определенно нет.

— Его разумные границы сильно отличаются от тех, что представляешь себе ты, Маша.

Я знала, что он хочет сказать. И как за одну фразу он из руководителя и друга превращается в ревнивого придурка не имеющего на меня никаких прав, но почему-то считающего себя должным указывать мне кого и почему я должна опасаться.

— Марк, я взрослая и самодостаточная женщина. Сама разберусь. Мое заявление у тебя. Приглашение тоже. Я буду рада если ты придешь, но надеюсь, что мне не придется тебя просить вести себя подобающе, ведь ты тоже достаточно взрослый и разумный мужчина, который не станет задирать другого, просто чтобы помериться… тем, чем вы там обычно меряетесь, — запнулась я.

— Пенисами, Маш. Ты — врач и должна уметь произносить это слово.

— Я умею. Просто не хочу, — фыркнула и снова выдохнула.

Какие-то чертовы эмоциональные американские горки. Как я устала, а ведь сегодня я должна не только проверить как проходит ремонт в здании, но и просмотреть несколько резюме на должности будущих сотрудников центра.

А у меня даже не было названия. Зарецкий торопил с этим, сказал, что макет необходимо сдать до конца недели, чтобы его успели не только сделать, но и доставить и закрепить на фасаде здания. В шутку пробросил, что если никаких умных идей в голову не придет, то назовет его моим именем.

Именно так он и подтолкнул меня всерьез задуматься над этим вопросом.

Ведь по сути эта идея, этот проект, весь центр и его смысл сводились к одному — моему искреннему желанию помочь тем, кто переживал такое же несчастье, туже боль, что и я сама. Своего рода прибежище для тех, кто по каким-либо причинам не может обратиться в платные клиники или пойти на разговор со специалистом, которому не доверяет. Приют для всех, кто не нашел понимания и поддержки в семье.

Я хотела, чтобы сама причина несла в себе какой-то смысл.

Возможно, что знала это с самого начала. С той страшной ночи, когда это произошло впервые.

По дороге домой прокручивала в голове снова и снова одно единственное слово.

Надежда.

Моя нерожденная дочь. Мой ангел. Моя потеря, которая оставила на душе такой уродливый шрам, который до сих пор не затянулся.

Нет, я не забывала о тех, что были после, и горевала о каждом. Вспоминала. Зажигала свечи. Молилась.

В самые темные, самые тяжелые моменты почти все мы обращаемся за помощью и ответами не к тем, кто не смог предотвратить беды, а к тому, кто это допустил. Моя бабушка верила в Бога, говорила, что он всё видит и про всех знает.

А еще для каждого человека он уготовил только то, с чем тот может справиться.

Так она убеждала меня, когда я в надежде получить звонок или подарок от родителей, получала лишь открытку. Правда уже с пяти лет точно знала, что подписывала их бабушка — она возможно и не догадывалась, что почерк стоит менять или попросить подписать их соседку.

Я думала, что Рома и его любовь ко мне — это награда за все то, что испытала в детстве. За то, чем была обделена и о чем так горько плакала. Но даже не подозревала, что самые страшные испытания и горькие слезы окажутся впереди.