Лена Харт – Пышная Света #звездаРунета (страница 8)

Голова раскалывается так, будто её зажали в тиски и медленно поворачивают рукоятку, каждый оборот которой отдаётся пульсирующей болью в висках. Бросаю в корзинку шоколадку и пачку самого дешёвого чая, а на кассе расплачиваюсь, пока реальность плывёт перед глазами и мысли путаются в липкую кашу. Мне срочно нужны таблетки от головы, иначе я просто не доберусь до дома.

Клим ещё не вернулся. Через дорогу от «Пятёрочки» светится зелёный крест аптеки. То, что доктор прописал.

Внутри пахнет валерьянкой и больничной чистотой. У прилавка стоит женщина, спиной ко мне. Её фигура — само совершенство: стройная, подтянутая, в хорошо сидящих джинсах и кашемировой водолазке. Тёмные волосы собраны в безупречный, тугой хвост. Даже стоя в очереди в районной аптеке, она выглядит так, будто сошла с обложки журнала о здоровом образе жизни.

Когда она поворачивается, наши взгляды встречаются. Её лицо с правильными чертами, высокими скулами и тёмными, спокойными глазами. Красива холодной, «фарфоровой» красотой. На её губах появляется вежливая, но абсолютно безжизненная улыбка.

— Здравствуйте, — спокойный, мелодичный голос, но от него веет холодом. — Что-то случилось?

Это мне? Видимо, мой вид и правда оставляет желать лучшего.

— Здравствуйте. Мне что-нибудь от головной боли. Самое сильное, что у вас есть, — прошу, заглядывая к фармацевту в глаза.

Дамочка ЗОЖ не уходит. Остаётся стоять рядом, с лёгким любопытством разглядывая меня. Её взгляд скользит по моим резиновым сапогам, по растрёпанному пучку, по синякам под глазами, а потом на её губах появляется тень понимания.

— Вы, должно быть, новая соседка Зинаиды? Из Москвы? — спрашивает она. — Я Марина. Мы почти соседи в Нижних Закоулках.

Марина протягивает мне тонкую руку с идеальным нюдовым маникюром. Я неуклюже пожимаю её, пряча свою ладонь с обломанным ногтем.

— Света, — представляюсь я.

— Очень приятно, — её улыбка становится чуть шире, но теплее от этого не делается. — Голова болит? Акклиматизация. Здесь воздух другой, давление. Не все сразу привыкают. Особенно городские.

«Особенно городские». Звучит как диагноз.

Фармацевт протягивает мне пачку «Цитрамона». Я уже тянусь за кошельком, но Марина мягко останавливает мою руку.

— Не нужно. У меня есть кое-что получше. Вот, возьмите. Успокоительное на травах. Нервы надо беречь, они не железные. Особенно когда столько всего наваливается. Переезды, перемены…

Она протягивает мне пачку, выставляя меня перед самой собой не просто больной, а истеричкой. Каждое её слово — маленький укол, завёрнутый в вату фальшивой заботы. «Акклиматизация», «давление», «нервы». Полный набор пассивно-агрессивного бинго.

Стою, как мышь перед коброй, и молча смотрю на протянутую коробочку.

— Марина, — раздаётся за спиной низкий, рокочущий голос, и я вздрагиваю.

Дверь аптеки даже не скрипнула, когда он вошёл, словно материализовался из воздуха. Климентий стоит в дверях, тёмный, как грозовая туча, и головная боль, которая только что разрывала мне череп, внезапно отступает, потому что теперь в ушах стучит мой собственный пульс. Он слышал всё, что я говорила Марине.

Марина на мгновение замирает, и её фарфоровая улыбка даёт трещину.

— Клим, здравствуй. А мы тут как раз познакомились. У Светланы голова болит, я ей помочь хотела.

Клим делает шаг вперёд, и это не просто движение, а надвигающаяся сила природы. От него пахнет морозом, соляркой и той самой уверенностью, которой мне так не хватает, а затем он мягко, но настойчиво отодвигает меня в сторону и встаёт между мной и Мариной, загораживая меня своей широкой спиной так, что за ней становится безопасно, словно за каменной стеной.

Он смотрит на Марину. Не просто смотрит — во взгляде, который он на неё бросает, холод арктической зимы. Взгляд, который говорит: «Ещё одно слово, и я тебя тут в асфальт закатаю».

— От головы, — он указывает на полку за её спиной. — Вон ту пачку. В бумажке. И воды.

Марина поджимает губы, но молча убирает свои травки обратно в сумку. Клим бросает на прилавок несколько мятых купюр.

— Ей твои чаи не нужны, — тихо, но в голосе столько стали, что можно топор точить.

Клим берёт со стойки коробочку с таблетками, разворачивается, и его рука находит мою. Его пальцы смыкаются, словно раскалённые тиски. Они не причиняют боли, но в хвате такая первобытная собственническая сила, что у меня подгибаются колени.

И, не говоря больше ни слова, он просто тянет меня за собой. Выводит из этой ядовитой атмосферы на свежий, холодный воздух.

Мы стоим на крыльце аптеки. Его рука всё ещё сжимает мою. Смотрю на наши сцепленные пальцы: его большая, тёмная, в мозолях и царапинах, и моя — бледная, с остатками городского маникюра.

— Пей таблетку, и за ТЭНом пойдём.

Глава 7. Ночь на сеновале

СВЕТА

— Пей таблетку, и за ТЭНом пойдём, — вырывает меня из ступора.

Голова сама качается в согласии, как у китайского болванчика. Он разжимает пальцы, и внезапная, почти болезненная пустота обжигает мою кожу. Клим откручивает крышку на бутылке с водой, и протягивает мне.

Мой внутренний менеджер, отвечавший за планирование, контроль и поддержание имиджа, только что подал в отставку, оставив на столе записку: «Дальше ты сама. Удачи, она тебе понадобится».

Молча беру таблетку, запиваю водой и решительно направляюсь к магазину с выцветшей вывеской «Хозтовары». Если уж падать в омут с головой, то хотя бы с горячей водой.

Магазин «Хозтовары» оказывается филиалом деревенского беспорядка. Пахнет резиной, олифой и чем-то неуловимо советским. На пыльных полках в художественном беспорядке лежат гвозди россыпью, мотки бечёвки, замки размером с мою голову и чугунные сковородки, которыми, кажется, можно отбиться от медведя.

Клим уверенно проходит вглубь, к прилавку, за которым сидит усатый мужчина в синем халате, читающий газету.

— Дмитрич, здорово. ТЭН на аристоновский бойлер, сотка, есть?

Мужчина отрывается от газеты, смеривает Клима взглядом, потом переводит его на меня, задерживаясь на моих резиновых сапогах с видом эксперта по сельской моде.

— На сотку… Глянуть надо. Тебе какой? Медный, нержавейка? С гайкой, с фланцем?

Стою и понимаю, что из всех этих слов я знаю только предлог «с». Клим же, не задумываясь, начинает перечислять какие-то цифры, диаметры и типы креплений, говорит на языке, которого я не понимаю, но в котором он владеет абсолютной властью. Он знает, как устроен мир, где вещи чинятся вместо того, чтобы отправляться на помойку, где важен результат, а красивые презентации никого не волнуют.

Пока они обсуждают преимущества итальянских прокладок над китайскими, отступаю к полке с садовым инвентарём. Взгляд цепляется за маленькие пакетики с семенами. «Бархатцы. Оранжевое чудо», «Астры. Королевский размер», «Укроп. Аллигатор». На картинках — идеальные, неправдоподобно яркие цветы и сочная зелень. Вспоминаю заросший крапивой палисадник у бабушкиного дома.

Что, если?..

Тоненькая, как паутинка, мысль мелькает и тут же пропадает, смытая волной реальности. Какой сад, Света? У тебя петух в личных врагах, а ты о бархатцах мечтаешь.

Клим возвращается, держа в руках заветную деталь. Он молча протягивает её мне. Принимаю ТЭН, как эстафетную палочку.

Обратная дорога начинается под аккомпанемент сгущающихся сумерек. Небо наливается тяжёлой синевой, а по горизонту расползается лиловый синяк. Ветер крепчает, раскачивая верхушки берёз, и первые, тяжёлые, как монеты, капли дождя с глухим стуком падают на лобовое стекло трактора.

Через пять минут ливень обрушивается стеной, дворники мечутся из стороны в сторону, но не справляются с потоками воды. Мир за пределами кабины превращается в размытое серое месиво, а дорога, и без того едва проходимая, раскисает окончательно. Трактор ревёт и буксует, его колёса вязнут в жирной грязи, машину заносит то влево, то вправо, и Клим вцепляется в руль так, что мышцы на его руках напрягаются до предела. Сейчас он больше не гранитная статуя, а живой человек, борющийся со стихией.

Вспышка молнии на секунду выхватывает из темноты его лицо: сосредоточенное, суровое, с каплями пота на висках. И в этот момент он кажется мне самым настоящим и прекрасным мужчиной на свете.

На очередном повороте трактор дёргается и встаёт, беспомощно вращая колёсами.

— Ёкарный бабай, — выдыхает Клим.

Он пытается раскачать машину, но трактор только глубже зарывается в грязь. Грохочет так, что закладывает уши.

— И что теперь? — кричу, перекрывая шум дождя. — Будем ждать, пока вырастут жабры?

Клим всматривается в стену дождя. Ещё одна вспышка молнии, и я вижу тёмный силуэт на краю поля.

— Там сарай, — говорит он. — Переждём. Дальше ехать — самоубийство.

Он глушит мотор. Рёв стихает, и остаётся только барабанный бой дождя по крыше кабины. После грохота наступившая тишина кажется неестественной, интимной.

— Идти метров сто. Промокнем. Готова?

— Я уже мысленно в гидрокостюме, — пытаюсь шутить, но голос дрожит.

Мой герой открывает дверь, и в кабину врывается шквал ветра и воды.

— Давай! Быстро!

Выскакиваю из трактора прямо в ледяную жижу. Ноги тут же вязнут. Клим спрыгивает следом, хватает меня за руку, и мы бежим. Точнее, отчаянно боремся с ветром, дождём и грязью, которая чавкает под ногами, пытаясь затянуть в свои объятия. Вода заливает глаза, волосы липнут ко лбу, одежда мгновенно становится тяжёлой и холодной. Спотыкаюсь, но его рука держит мёртвой хваткой, не давая упасть.