Лена Харт – Пышная Света #звездаРунета (страница 10)
Опускаюсь обратно в сено, потому что тело отказывается меня держать. С меня всё ещё течёт, и промозглая сырость пробирается под кожу. Зубы отбивают мелкую дробь. Кутаюсь в его фланелевую рубашку, но она уже тоже отсырела.
Клим садится рядом на том самом расстоянии, где я всё ещё ощущаю тепло его тела, но при этом соблюдается приличная дистанция. Он молча наблюдает, как меня трясёт, и на его лице читается настоящая борьба между врождённой сдержанностью и элементарным инстинктом не дать мне превратиться в ледышку прямо у него на глазах.
— Так дело не пойдёт. Замёрзнешь, — встаёт и начинает ворошить сено, создавая в углу некое подобие гнезда. Глубокого, защищённого со всех сторон.
— Что ты делаешь? Строишь нам вигвам? — пытаюсь пошутить, но зубы стучат так громко, что фраза выходит рваной.
— Лежбище. Ложись.
Смотрю на него, потом на сено. Голова лихорадочно перебирает варианты. Ни один из них не кажется приемлемым.
— Я… я не…
— Света, — произносит моё имя тихо, но по телу пробегает волна, не имеющая отношения к промокшей одежде. — У нас два варианта. Либо мы сидим по разным углам и к утру ты заработаешь воспаление лёгких, а я — чувство вины размером с этот сарай. Либо мы ложимся вместе и просто греем друг друга.
Клим сводит то, что между нами произошло, к банальной термодинамике, и это, как ни странно, работает лучше любых объяснений. Мой внутренний менеджер, получив рациональное, почти научное обоснование, робко поднимает голову из пепла и начинает структурировать информацию по привычным полочкам: выживание, тепло, эффективное использование ресурсов в экстремальных условиях. План есть план, даже если этот план включает в себя сон в объятиях мужчины, который смотрит на меня так, словно я какая-то редкая разновидность городского вредителя.
Соглашаюсь кивком. Медленно, словно в замедленной съёмке, переползаю в устроенное им гнездо и зарываюсь в сено. Становится немного теплее, но дрожь не уходит. Клим ложится рядом, на спину, закинув руки за голову. Между нами — сантиметров двадцать сена и килотонна неловкости.
— Не помогает. Повернись на бок.
Подчиняюсь и ложусь спиной к нему, чувствую, как он придвигается ближе, и его большое и твёрдое тело прижимается к моей спине. Одна его рука ложится мне на талию, притягивая к себе, а другой он накрывает нас обоих охапкой сена.
Мамочки мои…
Меня накрывает волной его тепла, которое проникает сквозь мокрую одежду и прогоняет промозглую сырость. Я перестаю дрожать, зато теперь чувствую абсолютно всё: как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как его сердце бьётся мерно и оглушительно громко у меня за спиной. Жёсткие мышцы его бедра прижимаются к моему, а рука на моей талии кажется раскалённым металлом.
Мы лежим так, и только шум дождя да стук двух сердец нарушают покой. Я боюсь пошевелиться, потому что вся моя жизнь, все мои планы и карьера в маркетинге не готовили меня к такому моменту, когда я буду лежать в объятиях хмурого фермера в заброшенном сарае, и единственным моим желанием станет, чтобы эта ночь не кончалась никогда.
Не знаю, сколько проходит времени, но минуты смешиваются под монотонный шелест дождя, который постепенно стихает и превращается в тихое журчание капель с крыши. Проваливаюсь в дрёму, но даже во сне ощущаю его присутствие всеми фибрами души: смесь грозы, сена и чего-то неуловимо мужского окутывает меня, а его тепло становится моим единственным якорем в этом перевернутом с ног на голову мире.
Первое, что я осознаю, возвращаясь к реальности, мне невероятно тепло. Второе открытие приходит следом: подо мной что-то ритмично вибрирует, и пахнет вовсе не кондиционером для белья, а чем-то живым, настоящим. Грозой и землёй. Открываю глаза и с замиранием сердца понимаю, что эта мерная вибрация под моей щекой и есть грудная клетка Клима.
Я лежу на нём. Моя рука по-хозяйски покоится у него на животе, а моя щека упирается в его твёрдую грудь. Его рука всё так же обнимает меня, прижимая к себе даже во сне. Он спит, и его лицо кажется почти беззащитным. Расслабленные губы, чуть заметная щетина, тёмные ресницы на скулах…
Мир за пределами нашего сенного гнезда кажется нереальным, но у него есть дурная привычка врываться без стука.
Врывается он низким, нарастающим гулом, от которого вибрирует пол, и тело Клима под моей щекой мгновенно напрягается. Он распахивает глаза, в которых на секунду мелькает непонимание, сменяющееся осознанием. Он знает этот звук.
— КЛИМКА! ИТИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ТЫ ГДЕ ЗАСТРЯЛ?!
Глава 9. Мышь на сеновале
СВЕТА
— КЛИМКА! ИТИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ТЫ ГДЕ ЗАСТРЯЛ?! — голос пробивается сквозь рёв трактора. Холодная, липкая волна накатывает на меня. Мы смотрим друг на друга, и в его взгляде читается одно слово: «Попали».
Начинается операция «Спасайся, кто может» в условиях повышенной неловкости. Мы выпутываемся друг из друга, словно два сцепившихся в драке кота. Сено летит во все стороны. Я пытаюсь пригладить волосы, в которых застряла половина стога, и одновременно натянуть его фланелевую рубашку, которая за ночь распахнулась.
— Тихо! — Клим прикладывает палец к губам. Он подползает к краю сеновала и заглядывает в щель между досками. — Дед Захар приехал. Увидел трактор.
Отлично. Просто великолепно. Деревенский телеграф в лице деда Захара уже здесь. Через десять минут вся деревня будет знать не только то, что мы провели ночь вместе, но и то, что нас пришлось эвакуировать с помощью тяжёлой техники.
— Что делать? — пищу, пытаясь отряхнуть сено с джинсов. Бесполезно. Я выгляжу так, будто меня пожевала и выплюнула корова.
— Сиди здесь. Не дыши, — быстро натягивает футболку, проводит рукой по волосам и спускается по лестнице с таким видом, будто просто зашёл в сарай за косой.
Слышу, как скрипит дверь.
— Чего орёшь с утра, Матвеич? — Клим держится на удивление спокойно. Даже слишком.
— А чего ж не орать-то! Гляжу — «Михалыч» твой в поле ночует, как сирота безродный. Понял, завяз в раскисшей глине. Взял свой, приехал тянуть. Думал, утоп ты, что ли, в канаве. Сердце-то не железное, ядрёна вошь!
— Не утоп. Пережидал грозу, да заснул.
Замираю на сеновале, превратившись в слух. Каждое слово долетает до меня. Пульс бьётся так громко, что, кажется, его слышно на улице.
— Заснул? Прям тут, в сарае? Один? — в голосе деда Захара слышится недоверие.
— А с кем ещё? С медведями?
Пауза. Молюсь всем богам маркетинга, чтобы дед поверил и ушёл. Пыль от сена, которое мы только что разметали, щекочет нос, и я отчаянно морщусь, пытаясь подавить предательский позыв.
Не помогает.
— Апчхи! — не полноценный чих. Жалкий, писклявый звук, который издаёт котёнок. Но в утренней тишине сарая он гремит канонадой.
Замираю, и внизу тоже наступает гробовая тишина, словно все задержали дыхание вместе со мной.
— Климка… А это что за мышь у тебя там на сеновале пищит? — голос деда Захара становится тихим и вкрадчивым. Клим молчит. Я слышу, как он тяжело вздыхает. Этот вздох говорит мне больше, чем слова: «Финита ля комедия».
— Матвеич, иди домой, а?
— Не, ну ты погляди на него! Он меня домой отправляет! Я, может, помочь шёл, а он тут… с мышами хороводится! А ну, показывай, что за зверь!
Закрываю лицо руками. Полный и окончательный провал.
— Света. Спускайся, — устало и обречённо доносится снизу голос Клима.
Спускаюсь, словно застуканный на месте преступления кот. Пытаюсь сделать независимое лицо, но, кажется, у меня на щеке отпечатался узор его футболки, а из волос торчит соломинка антенной для связи с космосом. Дед Захар смотрит на меня так, будто я — главный приз в лотерее «Поймай городскую в стоге сена».
Он медленно обводит взглядом меня, растрёпанную, в сенной трухе, в мужской рубашке поверх мятой футболки, потом переводит взгляд на Клима, тоже помятого и явно не выспавшегося, и дед Захар смачно сплёвывает на землю.
— Так вот ты где, добрый молодец, застрял… Поня-а-атно. Не в грязи, значит, завяз, а в делах амурных. Весь в отца! Тот тоже вокруг своей Настёны круги нарезал, пока грозой в стогу не прижало.
Моё лицо полыхает. Кажется, если на меня сейчас плеснуть водой, я зашиплю.
— Мы… это… тут... пережидали, — лепечу, понимая всю абсурдность ситуации.
— Вижу, вижу, как пережидали. Плодотворно. Ну, любоваться-то на вас хорошо, а дело делать надо. Я трос прихватил. Цепляй своего «Михалыча», вытянем.
Они действуют слаженно, без лишних слов, и я стою посреди этого мужского мира тросов, сцепок и коротких команд как забытый реквизит на чужих съёмках. Двигатели взревывают, зелёный гигант выбирается из грязевого плена, и операция завершается с той деловой простотой, которая делает чудеса обыденностью.
— Ну, бывайте, голубки! А я, пожалуй, поеду… Галке в магазине расскажу, что тракторист нашёлся в целости и сохранности, — с этими словами он забирается в свой синий тракторок, машет нам рукой и, кряхтя, уезжает, оставляя за собой шлейф триумфа и дизельного выхлопа.
Мы с Климом остаёмся одни. Вокруг — только поля и тяжёлый воздух недосказанности.
— Садись, — коротко бросает, кивая на кабину «Михалыча».
Дорога до моего дома проходит в молчании, которое не в силах заглушить даже рёв трактора, который останавливается у моей калитки.
— Спасибо, — бормочу, не глядя на него, и тянусь к ручке двери.