Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 6)

— Или я могу держать Амину на руках, а Артур пристегнётся обычным ремнём. На заднем сиденье. Если ехать аккуратно.

Застываю.

— Ты предлагаешь нарушить закон?

Моя идеальная помощница, которая сверяет каждую запятую в договорах и за три года не позволила себе ни одной ошибки. Предлагает мне нарушить ПДД? Вселенная окончательно сбрендила.

— Я предлагаю компромисс, — в её тоне нет места для возражений.

Перевожу взгляд с неё на детей, а затем на машину, стараясь собрать мысли воедино, но всё вокруг словно расплывается в одно целое.

— Ладно, — открываю заднюю дверь. — Садитесь.

Артур со своим рюкзачком забирается первым, деловито осматривая салон.

— Красивая машина, — говорит без особого восторга. — У дяди Тимура была похожая.

Дядя Тимур? Запоминаю.

Марьям усаживается рядом с ним, Амина устраивается у неё на коленях. Мишка торчит между ними, и его единственный глаз-пуговица смотрит на меня с осуждением. Даже плюшевые игрушки меня ненавидят.

Еду медленнее, чем когда-либо в жизни. Моя нога рефлекторно давит на газ, требуя привычного ускорения, но в зеркале заднего вида мелькает лицо Амины, и я сбрасываю скорость. Сорок километров в час по Тверской. В воскресенье утром. Меня обгоняют бабушки на «Оках».

— Поверни налево, — командует Марьям. — Ближайший участок на Тверской.

— Я знаю, где участок.

— Тогда почему едешь прямо?

Потому что мысли несутся быстрее машины. Как Залина, если это вообще Залина, нашла мой адрес? Кто этот «он», от которого она бежит? Почему выбрала именно меня? «Ты единственный, кому я могу их доверить». Мы провели вместе пару ночей семь лет назад. Откуда такое доверие?

— Мурад, светофор!

Вдавливаю тормоз. Машина останавливается с недовольным рыком. Ремень больно впивается в грудь.

— Может, мне сесть за руль? — в голосе Марьям звенят нотки, которые я обычно использую для увольнения некомпетентных поваров.

— Нет.

— Ты не в состоянии...

— Я в состоянии.

В зеркале вижу, как Артур шепчет что-то сестре. Амина хихикает, прикрывая рот ладошкой.

— Вы надо мной смеётесь?

— Скорее всего, — выдаёт Марьям с улыбкой.

Почему-то это не раздражает так сильно, как должно.

Полицейский участок на Тверской пахнет дешёвым кофе и разочарованием человечеством. Обшарпанные стены, пластиковые стулья с трещинами, информационный стенд с пожелтевшими плакатами.

Дежурный за стойкой, молодой парень с прыщами и скучающим взглядом, поднимает голову при нашем появлении.

— Чем могу... — его глаза расширяются. — Мурад Хаджиев? — он выпрямляется так резко, что едва не роняет стул. — Это же... то есть, здравствуйте. Чем могу помочь?

Forbes. GQ. Интервью на РБК. Репутация — это проклятие с дивидендами.

— Мне нужен кто-то компетентный, — говорю. — Не стажёр.

Парень вспыхивает, но послушно тянется к телефону. Марьям тихо вздыхает за моей спиной. Знаю этот вздох наизусть. Перевод: «Ты опять ведёшь себя как надменный засранец».

Через пять минут нас ведут в кабинет участкового.

Пётр Семёнович Голубев оказывается мужчиной лет шестидесяти, с седыми усами, пивным животом и взглядом человека, который перестал чему-либо удивляться.

— Присаживайтесь, — он указывает на стулья. — Дети тоже.

Артур и Амина устраиваются на одном стуле вдвоём. Мишка занимает почётное место между ними.

— Итак, — Голубев откидывается на спинку кресла с тихим скрипом. — Излагайте.

Рассказываю всё по порядку: звонок в дверь, двое детей на пороге, записка от пропавшей матери, дядя Тимур. Голубев молча слушает, лишь изредка кивая, а его густые брови медленно взлетают вверх, когда я признаюсь, что совершенно не помню Залину.

— Не помните, — повторяет он медленно. — Совсем?

— Это было семь лет назад.

— Угу.

Это «угу» содержит целую диссертацию о морали и недостатках современной молодёжи.

— Документы на детей есть?

— Только записка.

— Рюкзак у мальчика открывали?

Застываю. Рюкзак с Человеком-пауком, который Артур не выпускает из рук.

— Нет.

Голубев поворачивается к мальчику.

— Сынок, можешь показать, что у тебя в рюкзачке?

Артур смотрит на меня. Потом на Марьям. Она мягко кивает. Мальчик нехотя снимает рюкзак и ставит на стол. Молния расходится с тихим жужжанием. Внутри — смена одежды, зубная щётка, пачка печенья и пластиковая папка.

Голубев бережно раскрывает папку, достаёт из неё аккуратно сложенные бумаги и раскладывает их перед собой, сосредоточенно пробегая глазами по строкам.

— Так-так, — подносит документ к глазам. — Свидетельство о рождении. Хаджиев Артур Мурадович... отец — Хаджиев Мурад Расулович.

Меня качает, и я хватаюсь за подлокотник.

— Это невозможно.

— Почему же? — Голубев смотрит на меня поверх бумаги. — Вот, чёрным по белому. Ваше имя, отчество, дата рождения. И второе свидетельство... Хаджиева Амина Мурадовна. Та же история.

— Я не подписывал никаких документов!

— А для записи в ЗАГС подпись отца не нужна, — он пожимает плечами. — Достаточно заявления матери. Если вы состояли в отношениях, она могла вписать вас как отца без вашего ведома.

Марьям наклоняется ко мне.

— Это возможно, — шепчет она. — Если мать не замужем, она может указать любого мужчину. Юридически...

— Я знаю, что это юридически! — мой голос срывается.

Воздух в кабинете наливается свинцом. Артур сжимается в комочек. Амина прячет лицо в шерсть мишки. Марьям кладёт руку мне на плечо. Прикосновение лёгкое, но её тепло прошивает меня насквозь.

— Мурад, — говорит она тихо, но твёрдо. Потом поворачивается к участковому. — Пётр Семёнович, мы понимаем всю серьёзность ситуации. Мурад Расулович в шоке, это естественная реакция. Пожалуйста, объясните нам процедуру по шагам. Нам нужно составить план действий.

Она не пытается оправдать или осудить меня, а мягко направляет мой беспорядочный поток эмоций в осмысленное русло, и до меня доходит, что в этом хаосе я не одинок.

Голубев кивает с уважением.

— Хотите оспорить отцовство — делайте ДНК-тест, идите в суд. Но пока документы говорят: вы отец.