Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 38)

— Да, я наслышана, — Анна Сергеевна проходит в прихожую, и приставы инстинктивно расступаются, освобождая ей дорогу. Она небрежно бросает сумку на банкетку. — Решение, вынесенное судьёй Смирновым на рассвете после очень… плодотворного ночного звонка. Занимательная судебная практика.

Она берёт у опешившего Мурада постановление, бегло пробегает по нему глазами и презрительно хмыкает.

— Всё это, конечно, очень трогательно. Но, боюсь, ваш визит основан на слегка устаревших данных. И, я бы сказала, на откровенной фальсификации.

Анна Сергеевна открывает сумку и извлекает оттуда тонкую папку. Щёлкает замком и достаёт один-единственный лист.

— Вот, — поворачивает лист к нам, — результаты генетической экспертизы, проведённой на прошлой неделе в независимой швейцарской лаборатории с мировым именем. Как раз получила сегодня.

На прошлой неделе? Какая экспертиза? Я переглядываюсь с Мурадом. На его лице такое же полное недоумение. Он переводит взгляд на Анну Сергеевну, потом на мать.

А Патимат стоит с невозмутимым видом, отставив тарелку с хачапури. На её лице играет торжествующая, всезнающая улыбка. Она всё знала, и всё это устроила.

Эта женщина не просто играет в шахматы. Она построила свою собственную шахматную доску, расставила фигуры и разыграла партию на десять ходов вперёд, пока мы все думали, что она печёт пироги и причитает о внуках.

Я вспоминаю, как на прошлой неделе она зачем-то забирала зубные щётки детей из ванной. «Новые куплю, эти старые!» — отмахнулась тогда, а я поверила. Дура. Гениальная, коварная, великолепная женщина с хачапури в одном рукаве и швейцарской лабораторией в другом.

Мурад забирает у Анны Сергеевны документ, и его пальцы, сжимающие лист, едва заметно дрожат, пока он на несколько мучительных секунд замирает, впиваясь взглядом в строчки.

И его лицо меняется.

Каменная маска, которую он носил все эти недели, трескается, и сквозь неё пробивается такое ошеломлённое, ослепительно яркое выражение, что я с трудом заставляю себя не отвернуться от этого слишком личного, настоящего зрелища. С расширенными глазами он перечитывает строчки снова и снова, словно боится, что буквы изменятся, стоит ему только отвести взгляд.

Он поднимает на меня глаза, и в них такое чудо, будто он всю жизнь смотрел на мир в чёрно-белом и только сейчас впервые увидел цвет.

Медленно поворачивает ко мне документ. Я наклоняюсь. Чёткие чёрные буквы на белой бумаге. Длинный ряд цифр, маркеров, аллелей. И в самом низу, в графе «Заключение», жирным шрифтом:

ВЕРОЯТНОСТЬ ОТЦОВСТВА: 99,999%.

Выдох вырывается из моих лёгких со свистом. Голова кружится. Пол уходит из-под ног. Я хватаюсь за край комода, чтобы удержаться.

Он отец.

Артур и Амина — его дети.

Мурад поднимает на меня глаза. Я отвечаю ему взглядом. Мы оба оборачиваемся к Патимат, которая утирает слёзы краем платка и улыбается сквозь них.

Тамара Григорьевна выхватывает документ из рук Мурада дрожащими пальцами.

— Невозможно! — срывается она. — У нас есть заключение, что он не является отцом!

— В самом деле? — Анна Сергеевна поднимает идеально выщипанную бровь. — Или у вас есть бумажка, которую любезно предоставил господин Осипов? Наша экспертиза проводилась с соблюдением протокола, который признаётся в Гаагском трибунале. Забор образцов, транспортировка, анализ — всё под видеофиксацией и с участием независимых наблюдателей. А ваш документ? Слюна в пробирке, отправленная по почте?

Тамара Григорьевна белеет. Переводит взгляд со своего документа на наш. Обратно. Снова на наш. Фундамент её позиции рассыпается в прах прямо на глазах.

— Я… доложу об этом, — лепечет она, и от прежнего металла в её интонации не осталось ничего. Только растерянность и предвкушение грядущих разборок с начальством.

— Непременно доложите, — ледяным тоном советует Анна Сергеевна. — А я, в свою очередь, сегодня же подаю встречный иск против гражданина Осипова по факту предоставления суду заведомо ложных сведений и мошенничества. Плюс клевета, вымогательство и попытка незаконного изъятия детей. Думаю, в ближайшие пару лет ему будет не до опеки. Ему бы самому опекун не помешал. Желательно, в местах не столь отдалённых.

Нокаут.

Приставы, раздавленные и обескураженные, молча разворачиваются и уходят. Тамара Григорьевна даже забывает свою папку на банкетке. Валерий на прощание бросает тоскливый взгляд на хачапури и тяжело вздыхает, словно прощаясь с несбывшейся мечтой всей жизни.

Патимат провожает их сочувственным покачиванием головы.

— Бедный мальчик, — бормочет она. — Худой как смерть. Надо было силой в него этот хачапури запихнуть.

Дверь за приставами закрывается.

Мурад медленно поворачивается к матери. На его лице шок, благодарность и полное потрясение.

— Мама… Как?

Патимат вытирает последние слёзы и расправляет складку на юбке, а на её лице проступает выражение тихого торжества.

— Сынок, ты думал, я поверю бумажкам, когда за тобой следят круглые сутки? У Осипова на лице написано «обманщик». Я таких за версту вижу. В тот же день позвонила Анне. Спросила, где делают так, чтобы точно и без подделок, — она выдерживает паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. Жизнь в деревне под Владикавказом, видимо, предоставляет массу свободного времени для развития чувства драматического тайминга. — А потом взяла детские зубные щётки и твою чашку из-под чая...

Переглядываюсь с Мурадом. И мы взрываемся смехом. Настоящим, глубоким, освобождающим смехом, который поднимается откуда-то из груди и выливается наружу горячей волной. Он хохочет, запрокинув голову, и у меня щиплет глаза от счастливых слёз.

Моя свекровь, настоящий тайный агент и разведчица в одном лице, способная отправить зубные щётки курьером в Цюрих и накормить судебных приставов хачапури, окончательно убеждает меня в том, что я вышла замуж в правильную семью.

Мурад подходит к Патимат и сгребает её в охапку, поднимает над полом и кружит, как маленькую девочку.

— Мама, ты гений! Ты мой личный фельдмаршал! Где ты была, когда мне нужен был стратег для бизнеса?

— Поставь меня, голова закружилась! — смеётся она, колотя его по плечу. — Я просто мать. Материнское сердце правду чует, а хороший адвокат знает, где эту правду заверить печатью.

Он ставит её на пол и поворачивается ко мне. Его глаза сияют такой чистой, незамутнённой радостью, какой я не замечала у него ни разу. Прежде он никогда не выглядел настолько открытым, светящимся и беззащитным в своем счастье, даже в самые лучшие моменты нашей короткой совместной жизни.

Мурад преодолевает расстояние между нами в два шага и заключает меня в объятия, прижимая к себе с такой силой, что мои рёбра протестуют, а лёгкие вежливо намекают на необходимость кислорода. Утыкается лицом в мои волосы, и его тело вздрагивает от сдерживаемых эмоций.

— Всё, Марьям. Теперь всё, — шепчет он в мои волосы, и хрипотца в его шёпоте от переполняющих чувств отдаётся у меня где-то под рёбрами. — Они наши. По-настоящему наши.

Обнимаю его в ответ, и нас накрывает общая волна облегчения и триумфа, связывая меня, его и тихо плачущую рядом Патимат в единое целое. Мы стали настоящей семьёй, несокрушимой крепостью, которую не сможет пробить ни один фальшивый ДНК-тест, ни один продажный судья, ни сам Тимур Осипов с его холодными глазами.

Анна Сергеевна, наблюдавшая за обнимашками с редким для неё тёплым выражением лица, деликатно прокашливается.

— Пожалуй, на этом моя миссия на сегодня выполнена. Я в офис. Нужно ковать железо, пока оно горячо. Мурад, жду тебя к четырём. Обсудим стратегию нападения. Будем бить, пока противник в нокдауне, — она подхватывает сумку и уходит так же стремительно, как и появилась, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ощущение безоговорочной победы.

Патимат качает головой ей вслед.

— Страшная женщина, — одобрительно бормочет она. — Прямо как наша Зарема. Та тоже одним взглядом могла волка в лесу остановить.

Адреналин отступает, и его место занимает густая, всепоглощающая нежность. Дети в безопасности.

Мурад отпускает меня, и его пальцы снова сжимаются на драгоценном листке. Он разглядывает его как карту, ведущую к сокровищам, которые даже не надеялся отыскать. Жесткий, циничный мужчина, еще месяц назад считавший семью клеткой, а детей обузой, теперь светится от тихого счастья, потому что бездушная наука официально подтвердила то, что его сердце уже знало: он их отец.

Вспоминаю то первое утро, когда двое перепуганных малышей стояли на пороге его пентхауса. Вспоминаю панику в его тёмных глазах, его неуклюжие попытки накормить их ресторанным стейком с трюфельным соусом, и как Амина расплакалась, а Артур молча смотрел на него исподлобья, оценивая.

Тогда он хотел сбежать. Отвезти их куда-нибудь и забыть. Вернуться к своей холостяцкой жизни с чередой безымянных блондинок и ужинов в «Горах Кавказа». А теперь он стоит посреди прихожей и разглядывает лабораторное заключение с нежностью, с которой другие мужчины смотрят на спортивные машины.

Он поднимает на меня взгляд, и его улыбка становится мягкой, уязвимой. Подойдя ближе, он заключает моё лицо в свои большие ладони, и меня обжигает прикосновением его шершавой, покрытой мозолями от спортзала, но такой тёплой и живой кожи.

— Мы сделали это, — говорит он, и благоговение в его словах делает их похожими на молитву.