Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 35)

— Ты как? — спрашиваю, открывая перед ней дверь машины.

— Как выжатый лимон, — честно отвечает Марьям, запутавшись в подоле своего наряда.

Помогаю ей устроиться на сиденье, заталкивая в салон метры белого шёлка. Её волосы пахнут пионами и чем-то сладким, как сахарная вата.

Дорога до дома проходит без слов, но это молчание не нуждается в заполнении: сказано слишком много, и теперь каждому нужно время, чтобы осмыслить услышанное. Она сидит, слегка откинув голову на подголовник, её взгляд блуждает по огням города, мелькающим за окном. Свет фонарей нежно скользит по её лицу, подчёркивая изящные черты. Красивая. Но не поверхностной красотой, к которой я привык — не глянцевой, как у тех женщин-кукол из моего прошлого, а наполненной жизнью. Настоящей.

Вспоминаю, как она спустилась по лестнице в своём дурацком сером халате, растрёпанная, сонная, без капли косметики. И в тот момент я понял, что пропал. Окончательно. Потому что она была в тысячу раз прекраснее, чем сейчас, в этом идеальном наряде и с профессиональным макияжем. Она была домашней. Моей.

Подъезжаем к дому. После свадебного гула непривычно тихо. Я выхожу из машины, обхожу её, чтобы открыть Марьям дверь, и протягиваю руку. Она без колебаний вкладывает в мою ладонь свои тонкие, прохладные пальцы.

И мы входим в наш дом. Впервые как муж и жена.

Внутри темно и тихо. Только часы в холле мерно тикают, отсчитывая первые минуты нашей новой, фальшивой-настоящей жизни. Щёлкаю выключателем. Мягкий свет заливает прихожую. Марьям стоит посреди неё, и выглядит совершенно потерянной.

— Кажется, мы выжили, — говорю, чтобы нарушить паузу.

Она устало улыбается.

— С трудом. Мне кажется, я улыбалась последние пять часов без перерыва. У меня сейчас сведёт челюсть.

— Иди, прими душ, отдохни.

Марьям соглашается коротким движением головы и делает шаг в сторону лестницы, но тут же останавливается, беспомощно оглядываясь на свой наряд.

— Кажется... у меня проблема.

Подхожу ближе.

— Что такое?

— Я не могу это снять. Сзади какая-то хитроумная система из миллиона пуговиц и крючков. Патимат и тётя Зарема затягивали меня в него в четыре руки.

Хмыкаю. Конечно. Крепость, а не наряд.

— Повернись.

Послушно поворачивается спиной. Я смотрю на тонкую цепочку из крошечных, обтянутых шёлком пуговиц, которая тянется от шеи до самой поясницы.

— Так, — деловито говорю, потирая руки. Я управляю сотнями сотрудников и проворачиваю многомиллионные сделки. Неужели я не справлюсь с каким-то нарядом?

Три минуты спустя я понимаю, что ошибался. Жестоко ошибался.

Эти застёжки не просто маленькие. Они микроскопические. Жемчужные блохи, проклятые садистом-ювелиром, который явно ненавидел всё мужское население планеты. А петельки для них, кажется, сделаны из паутины. Мои пальцы, привыкшие к боксёрской перчатке и тяжёлому рулю, кажутся на их фоне неуклюжими сардельками.

— Да что это за издевательство! — рычу, в десятый раз безуспешно пытаясь подцепить очередную жемчужную горошину. — Кто это придумал? Маркиз де Сад?

— Дизайнер, — доносится до меня тихий, сдавленный смешок. — Просто будь осторожнее, не порви. Оно, кажется, стоит как чугунный мост.

— Я не собираюсь рвать вещь, которая стоит как чугунный мост! — возмущаюсь. — Я её одолею честным путём.

— Мурад, — в её голосе проскальзывают опасные нотки веселья. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Может, вызвать специалиста? Ювелира? Или сапёра?

— Очень смешно.

— Просто странно, — продолжает она невинным тоном. — Открытие нового ресторана ты проворачиваешь мгновенно. А тут уже десять минут воюешь.

— Семь, — огрызаюсь. — И ресторан не пытается меня соблазнить каждым вздохом.

Она замирает. Я тоже. Чёрт. Вырвалось само.

— То есть... наряд пытается? — её голос дрожит от смеха.

— Стой смирно.

Я злюсь. На дизайнера-садиста, на эти дурацкие застёжки, на собственную неуклюжесть. Но больше всего я злюсь на то, что мои руки дрожат... не от злости.

Потому что каждый раз, когда мои пальцы случайно касаются её кожи, по телу пробегает разряд. Её кожа тёплая, гладкая и пахнет ванилью. Я вижу, как на её шее от моих прикосновений поднимаются крошечные мурашки, и у меня сбивается ритм сердца.

Вспоминаю всех тех женщин, чьи наряды я расстёгивал раньше. Молнии, которые скользили вниз легко и механически. Как это было просто. Бездумно и пусто. Я даже не запомнил их лиц, чёрт возьми. Просто череда одинаковых силуэтов в дорогих тряпках.

А сейчас... Сейчас каждое прикосновение к Марьям ощущается как событие, открытие, преступление и благословение одновременно.

— Может, ножницы? — предлагает она с ноткой отчаяния в голосе. — У меня в сумочке есть маникюрные.

— Никаких ножниц! — отвечаю слишком резко. — Я сказал, что справлюсь.

Отступаю на шаг. Выдыхаю. Встряхиваю руками, как боксёр перед выходом на ринг. Марьям оборачивается и смотрит на меня с удивлением.

— Ты в порядке?

— Отлично, — бурчу. — Просто взял тайм-аут. Тактическое отступление.

— Это свадебный наряд, а не вражеская армия.

— Вражеская армия была бы проще.

Она фыркает. Я снова подхожу к ней, на этот раз с новым рвением. Сосредотачиваюсь. Дышу. Перестаю думать о том, как близко она стоит, как пахнут её волосы, как хочется зарыться в них лицом и забыть обо всём на свете.

Двадцать пятая застёжка. Мои костяшки задевают её позвоночник, и она вздрагивает.

— Извини.

— Ничего, — шепчет. — Продолжай.

Тридцать седьмая. Ткань начинает понемногу сползать, открывая верх её спины. Лунный свет из окна ложится на её кожу серебряными бликами.

Сорок вторая. И тут я вижу её... маленькую родинку у неё на лопатке. Тёмную точку на светлой коже, похожую на каплю шоколада на сливках.

Замираю. Этой родинки я раньше не видел. За три года работы, за все эти деловые встречи, совещания, поездки, я ни разу не видел её спину. И теперь понимаю: хочу целовать эту родинку до конца своих дней. Хочу знать каждый миллиметр её кожи. Каждую родинку, каждый шрам, каждую тайну, которую она прячет под строгими блузками.

Сглатываю. В комнате становится невыносимо жарко.

— Всё? — спрашивает шёпотом.

— Почти, — хриплю. — Тут ещё какой-то крючок. Дьявольское изобретение.

Нащупываю крошечный металлический крючок на уровне её талии. Чтобы его расстегнуть, мне приходится наклониться и прижаться к ней ещё ближе. Теперь я вдыхаю её запах полной грудью. Голова кружится.

Замок щёлкает. И наряд, лишившись последней опоры, медленно, с шёлковым шелестом, сползает вниз, обнажая её спину, плечи, изгиб талии. Он собирается у её ног белым облаком.

Она остаётся стоять в тонкой комбинации телесного цвета, которая не скрывает практически ничего.

Замираю, боясь пошевелиться.

Марьям медленно поворачивается ко мне, её лицо пылает румянцем, глаза блестят, а полуоткрытые, припухшие губы словно притягивают взгляд. В её усталом и смущённом взгляде проскальзывает нечто большее, от чего внутри меня всё переворачивается.

Я не могу отвести взгляд от её плеч, от изящной линии ключиц, от груди, которая с каждым глубоким вдохом приподнимается соблазнительно и естественно. Весь мой выученный годами самоконтроль и железная выдержка мгновенно рушатся, словно карточный домик.

Делаю шаг. Потом ещё один. Она не отступает. Только смотрит, ждёт.

Протягиваю руку и убираю с её лица выбившуюся прядь волос. Мои пальцы задерживаются на её щеке чуть дольше необходимого. Кожа под ними горит.

— Марьям... — не знаю, что собирался сказать дальше. Да и неважно.

Наклоняюсь и целую её. Так, как целует мужчина, который слишком долго ждал, слишком долго боролся с собой и наконец проиграл эту битву. С наслаждением.

Мои губы находят её, и она отвечает сразу, без малейшего колебания. Её руки обвивают мою шею, пальцы зарываются в волосы на затылке. Подхватываю её на руки, и она обвивает меня ногами, прижимаясь всем телом.