Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 34)

Я закрываю лицо руками. Мурад выглядит так, словно готов совершить родственное убийство прямо на собственной свадьбе.

— Спасибо, дядя. Мы... разберёмся, — цедит он.

Ахмед подмигивает мне и уходит, напевая жизнерадостную песню про молодость и любовь.

Мурад поворачивается ко мне, и его щёки слегка розовеют под смуглой кожей. Так непривычно это видеть, что я на секунду забываю про неловкость.

— Прости. Он всегда такой. Сколько его помню.

— Навигация для танка, — повторяю я и фыркаю. — Запомню. Пригодится.

Он смеётся, и напряжение мгновенно рассеивается, а его низкий глубокий смех отзывается где-то под рёбрами приятной дрожью.

— Только не при нём, — предупреждает он. — Иначе он будет цитировать эту фразу на каждом семейном сборе до конца наших дней.

— Наших дней? — эхом повторяю.

Он осекается. Понимает, что сказал. Открывает рот, чтобы поправиться.

— Мама, папа! — к нам подбегает Амина, таща за руку Артура, и момент испаряется.

У Амины на лице шоколад. Много шоколада. Откуда на свадьбе столько шоколада? А у Артура серьёзное выражение маленького взрослого, который несёт важную миссию.

— Смотрите, что мы нашли! — кричит Амина.

Она протягивает мне... плюшевого единорога размером с неё саму. Розового с блестящим рогом и крыльями. Зачем единорогу крылья?

— Его дядя Магомед выиграл в лотерее! Он сказал, что это для нашей семьи!

Артур подтверждает.

— Мы решили, что он будет жить у нас в большой комнате, чтобы охранять.

Мурад смотрит на гигантскую мягкую игрушку, потом на меня. Я смотрю на него. Мы оба пытаемся сохранить серьёзные лица. Не получается. Мы взрываемся смехом одновременно.

— Конечно, — говорю, вытирая слёзы. — Пусть живёт. Каждой семье нужен свой единорог-охранник с крыльями.

— И блёстками, — добавляет Мурад.

— Обязательно с блёстками.

Дети радостно убегают, таща за собой игрушку. Единорог печально волочится по полу, оставляя за собой след из блёсток.

— Мы никогда не отмоем эти блёстки, — замечаю я.

— Никогда, — соглашается Мурад. — Они будут находиться в доме следующие пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. Опять он говорит о будущем. О нашем общем будущем. Как будто это само собой разумеющееся.

Мурад держится рядом весь вечер, не отпуская моей руки. Его ладонь на моей пояснице становится тёплым, надёжным якорем в этом море лиц и шума. Он постоянно наклоняется ко мне, шепчет на ухо, комментируя очередного колоритного дядюшку, и от его горячего дыхания по рукам бегут мурашки.

— Видишь того в красной рубашке? Это троюродный брат из Махачкалы. Он убеждён, что умеет петь. Не верь ему. Когда он берёт микрофон, беги.

— А та женщина в зелёном?

— Тётя Фатима. У неё украли фирменный рецепт долмы. Она до сих пор не простила тётю Зарему. Смотри, они сидят по разным концам зала и периодически обмениваются убийственными взглядами.

Я смотрю. Действительно. Зарема и Фатима сверлят друг друга глазами через весь зал.

— Это продолжается с девяносто второго года.

— С девяносто второго? Впечатляет. Такая преданность ненависти.

— У нас в семье всё делают основательно. Любят на всю жизнь. Ненавидят до могилы.

Фыркаю.

— Утешительно.

— Сейчас будет первый танец, — предупреждает Мурад, когда диджей объявляет медленную композицию. — Готова?

— Нет.

— Отлично. Пошли.

Он выводит меня в центр зала. Свет приглушается, и луч прожектора выхватывает нас из толпы. Гости расступаются, образуя круг. Сотни глаз и сотни телефонов направлены на нас.

Мурад кладёт одну руку мне на талию, а второй берёт мою ладонь. Его прикосновение уверенное, но нежное. Я кладу свою свободную руку ему на плечо, вдыхая его терпкий, волнующий аромат. Сандал. Амбра. И ещё нотка, которую я не могу определить, но от которой сердце бьётся быстрее.

Мы начинаем медленно двигаться в такт музыке.

Хаджиев ведёт уверенно, но не жёстко. Направляет, но не подавляет. Странно, он привык командовать, контролировать, диктовать условия. Но здесь, в этом танце, он даёт мне пространство. Позволяет двигаться свободно.

Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде я тону.

— Ты хотя бы представляешь, какая ты красивая сейчас? — хрипло спрашивает он.

— У меня был хороший визажист, — пытаюсь отшутиться, но мой голос предательски дрожит. — И стилист. И целый боевой отряд под командованием твоей матери.

— Дело не в визажисте, Марьям.

Притягивает меня ещё ближе, почти вплотную. Наши бёдра соприкасаются при каждом шаге, и по моему телу разливается сладкая, тягучая истома.

— И не в стилисте, — его губы у самого моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу. — Дело в тебе.

Музыка становится громче, и на какое-то время я забываю обо всём и всех. Забываю про гостей, про телефоны, про Тимура Осипова и суд, про контракт и фиктивность. Просто отдаюсь моменту. Просто танцую с этим мужчиной, который держит меня так, словно я самое ценное, что у него есть.

— Ты даже не представляешь, как мне хочется, чтобы это всё было по-настоящему, — еле слышно проносится у меня над головой.

Застываю в его объятиях. Сердце спотыкается, ноги продолжают двигаться по инерции, но голова отключилась.

Я правильно расслышала? Или это игра моего воображения? Он это серьёзно? Или это очередная часть спектакля, самая жестокая и изощрённая его часть?

Глава 28

28

МУРАД

Музыка стихает, и мир вокруг будто вновь обретает чёткость, возвращаясь на свои места слишком резко и безжалостно. Я всё ещё держу её в своих объятиях, и на одно безумное мгновение сердце кричит одно — никогда не отпускать, прижать крепче, чтобы весь зал понял: она принадлежит мне, и чтоб ни у кого не хватило смелости это оспорить.

Но я этого не делаю.

«Хочу, чтобы всё было по-настоящему». Какой же я дурак, сентиментальный, распахнутый нараспашку дурак. Она замирает, и мне становится не по себе, Марьям услышала и кажется, я её напугал. Или дал ложную надежду. А может, умудрился сделать и то, и другое одновременно.

В зале снова вспыхивает свет. Гости аплодируют, кричат, свистят. Пузырь нашей интимности лопается с оглушительным треском. Я заставляю себя улыбнуться, отпускаю Марьям и веду её обратно к столу, чувствуя себя так, будто только что пробежал марафон по минному полю.

Остаток вечера проходит в тумане. Я механически отвечаю на тосты, пожимаю руки, улыбаюсь в камеры сотен телефонов, но всё моё внимание сосредоточено на женщине, сидящей рядом. На моей жене. Боже, как дико это звучит. И как правильно.

Она тоже немного растеряна, я это вижу. Отвечает на вопросы невпопад, улыбается чуть натянуто и постоянно теребит край скатерти. Мои слова застряли между нами, как невидимая стена или, наоборот, как хрупкий мост, на который мы оба боимся ступить.

Наконец, когда стрелки часов переваливают далеко за полночь, а последний гость, мой дядя Ахмед, закончив трёхчасовой экскурс в историю нашего рода, засыпает прямо за столом, уткнувшись в тарелку с остатками шашлыка, мама даёт отбой.

— Всё! — объявляет она с властностью фельдмаршала. — Дети спят у тёти Заремы. Родственники разъезжаются. Молодые, езжайте домой. Вам отдыхать надо.

Её многозначительный взгляд в мою сторону не оставляет сомнений, о каком именно «отдыхе» идёт речь. Я делаю вид, что не заметил. Марьям краснеет до корней волос.

Мы прощаемся, и наконец вываливаемся на улицу. Свежий ночной воздух после душного зала кажется пьянящим. Я жадно вдыхаю его, пытаясь проветрить голову от мыслей.