Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 28)

Через час мы уже сидим в моём внедорожнике. Марьям сменила домашнюю одежду на строгий бежевый костюм, который, по её мнению, должен возвращать нас в плоскость «начальник и подчинённая». Она сидит максимально близко к двери, вцепившись в сумочку так, словно в ней лежат коды от ядерных ракет.

— Мы едем в «Графф» на Тверской, — бросаю, выруливая со двора.

— Мы едем в обычный сетевой магазин, где есть отдел бижутерии, — парирует она, не поворачивая головы. — Мурад Расулович, этот контракт стоит мне слишком дорого в плане нервных клеток. Кольцо должно быть скромным. Желательно из нержавеющей стали.

Нержавеющая сталь. Моя невеста собирается носить на пальце что-то из ассортимента хозяйственного магазина, где продают гвозди и водопроводные трубы. Представляю, как Осипов потирает руки, предвкушая этот козырь в своей колоде.

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и замечаю знакомую серую «Шкоду», которая послушно выныривает из-за поворота через два дома от нашего. Ребята работают чисто, профессионально держат дистанцию, но их предсказуемость выдаёт с головой.

— Смотри в боковое зеркало, Петрова. Видишь серую машину?

Она осторожно поворачивается. Её глаза расширяются, когда она замечает преследователей.

— Они едут за нами? Прямо сейчас?

— Они фиксируют каждый наш вздох. И если я куплю своей невесте кольцо из нержавеющей стали, Осипов завтра же притащит в суд эксперта по ювелирным изделиям. Он скажет, что миллионер Хаджиев либо окончательно разорился, либо просто не дорожит своей женщиной. В обоих случаях опека уплывает у нас из-под носа.

Марьям сглатывает. Её упрямство борется с логикой, и, судя по тому, как она сдувается на сиденье, логика побеждает.

— Ладно, но никаких огромных камней. Я не хочу ходить с гирей на пальце.

— Договорились, — вру, уже представляя, какой именно каратник украсит её нежную руку.

Бутик встречает нас холодным блеском витрин и приглушённой классической музыкой. Консультант в идеально скроенном костюме склоняется перед нами в поклоне, который в моём мире стоит не меньше пары тысяч евро.

— Господин Хаджиев, какая честь. Мы подготовили для вас лучшие образцы из новой коллекции.

Марьям оглядывается по сторонам с таким видом, будто зашла в логово дракона. Она выглядит здесь чужой, со своим практичным пучком и недорогими часами. Её взгляд скользит по витринам с ценниками, от которых у обычного человека случился бы сердечный приступ.

И именно эта её непохожесть на моих обычных спутниц заставляет меня испытывать странную гордость, потому что Марьям настоящая, без фальшивого загара и надутых губ, без той хищной алчности в глазах, которую я видел у десятков женщин. Она не рассматривает меня как ходячую кредитную карту и, чёрт возьми, даже пытается защитить мой бюджет, что само по себе граничит с чудом.

Консультант расстилает перед нами бархатный планшет, усыпанный камнями, которые сияют так ярко, что в помещении словно становится светлее.

— Вот этот вариант, — Марьям тычет пальцем в самое тонкое кольцо с крошечной, почти невидимой искрой.

Консультант на долю секунды замирает. По его лицу пробегает выражение, напоминающее лёгкий микроинсульт, который он немедленно маскирует профессиональной улыбкой.

— Превосходный выбор для... э-э... повседневной носки.

Стискиваю зубы. Почему она вечно пытается сделать себя меньше, незаметнее? Она боится занять место под солнцем и не считает себя достойной сиять.

— Оно лаконичное. И недорогое, — добавляет она с облегчением в голосе.

Недорогое. Я смотрю на ценник. Сумма там действительно скромная по меркам этого места. Примерно столько же стоит одна моя рубашка.

— Кольцо подходит для выпускницы школы, Марьям. А ты — женщина Мурада Хаджиева.

Беру из центра планшета массивное кольцо из платины с огромным бриллиантом огранки «изумруд». Камень чист, как слеза младенца, и стоит примерно столько же, сколько её будущая кондитерская вместе с оборудованием и годовым запасом муки.

— Мурад, нет! — шипит мне на ухо, наклоняясь ближе. Её аромат ванили и корицы окутывает меня. — Безумие. Я его потеряю. Или мне его отрежут вместе с пальцем в первом же переулке.

Отрежут палец? Криво ухмыляюсь и наклоняюсь к её уху, чувствуя, как она вздрагивает от моей близости.

— Я хотел бы посмотреть на того смертника, который посмеет прикоснуться к твоему пальцу, — шепчу я. — К любому твоему пальцу.

Её грудь вздымается чаще. Вижу, как на её шее вспыхивает розовый румянец, расползаясь вниз под воротник блузки. Консультант тактично отворачивается, делая вид, что изучает каталог.

Беру её руку, и мягкость кожи застаёт меня врасплох, почти бархатная на ощупь, такая контрастная с моими ладонями, огрубевшими от боксёрских перчаток. Три года я видел эту руку только с ручкой или папкой документов, практичную, с короткими аккуратными ногтями. Но теперь понимаю, что она умеет гораздо больше: печь кексы, успокаивать плачущих детей, превращать хаос в уют.

Переплетаю свои пальцы с её ладонью, и под моими подушечками её пульс отбивает чечётку.

— Пока ты со мной, ты в безопасности, — понимаю, что даю не просто обещание для спектакля.

Медленно скольжу кольцом по её безымянному пальцу. Холодный металл встречается с её теплом. Она замирает, глядя, как бриллиант вспыхивает под софитами миллионами разноцветных искр и слышу её резкий вздох. Или это стук моего собственного сердца в ушах заглушает приглушённую музыку?

В огромном зеркале напротив вижу наше отражение. Я стою за её спиной, положив свободную руку ей на плечо. Мы выглядим... правильно. Словно этот пазл наконец-то сложился. И сейчас на её нежной руке, сверкает целое состояние, и это кажется самым правильным в мире.

Наши взгляды встречаются в отражении. В её глазах я вижу не только страх перед ценой, но и смятение, удивление, и ту самую искру, которую заметил ранее. Ту, от которой моя кожа покрылась мурашками.

— Тебе нравится? — хриплю.

— Оно... слишком красивое, — шепчет Марьям, не отрывая взгляда от своей руки. — Я не заслуживаю такой роскоши.

Горячая волна злости прокатывается по моей груди. На кого? На неё? На мир, который заставил её так думать о себе?

— Ты заслуживаешь гораздо большего, Петрова.

Достаю платиновую карту и жестом приказываю консультанту оформить покупку. Марьям пытается возразить, но я пресекаю её попытку, просто сжав её пальцы в своей руке.

Когда мы выходим из бутика, солнце уже клонится к закату, окрашивая Тверскую в медовые оттенки. Серая «Шкода» стоит на прежнем месте через дорогу, и я вижу, как блестит объектив камеры за тонированным стеклом.

— Помнишь, что сказал сыщик? — спрашиваю, останавливаясь у двери машины.

— Что? — она всё ещё смотрит на свою руку, на которой сияет целое состояние.

— Нам нужно быть убедительными.

Притягиваю её к себе за талию, и Марьям вскрикивает от неожиданности, упираясь ладонями мне в грудь. Тёплый сладковатый запах её кожи и волос окутывает меня, лишая остатков рациональности, а она смотрит на меня снизу вверх с приоткрытыми губами и расширенными до предела зрачками.

— Мурад Расулович, вы...

Наклоняюсь и накрываю её губы своими.

Для неё происходящее наверняка станет только частью спектакля, удачным ракурсом для объектива, который сейчас жадно ловит каждое наше движение из-за тонированного стекла серой «Шкоды». Завтра этот снимок окажется в досье Осипова как очередное доказательство нашей «счастливой помолвки», ещё один негласный пункт контракта, который мы добавили к сделке.

А я вдыхаю запах её волос и вспоминаю, как она смеялась на кухне, стряхивая муку с носа... Её губы оказываются такими мягкими и тёплыми, что я забываю, зачем вообще начал этот поцелуй, а когда она едва заметно отвечает, моя рука сама находит её затылок, пальцы зарываются в шелковистые волосы, и я притягиваю её ближе, углубляя то, что должно было остаться невинным касанием для камеры.

К чёрту камеру. К чёрту шпионов Осипова.

Этот поцелуй для меня.

Глава 22

22

МАРЬЯМ

Горячие, уверенные губы сминают мой невысказанный протест. В первую секунду срабатывает инстинкт оттолкнуть наглеца, и мои ладони упираются в твёрдую грудь под дорогой тканью пиджака, пальцы сминают лацканы. Но намерение отстраниться тает под натиском его обжигающего дыхания с терпким ароматом сандала и горьковатых нот, а когда Мурад зарывается пятернёй в мои волосы на затылке, лёгкая дрожь прошивает позвоночник от этого властного, собственнического жеста.

Воздух вылетает из лёгких, губы приоткрываются в изумлённом вздохе, и он немедленно пользуется моей оплошностью, превращая поцелуй в нечто глубокое, требовательное, совершенно далёкое от постановочного кадра для шпионов. Рациональная Марьям Петрова отправляется в глубокий нокаут, и куда только девается вся моя хвалёная независимость?

Тело теряет волю и подаётся вперёд, прижимаясь к литому мужскому торсу, а каждая клеточка отзывается на хозяйские поглаживания его второй руки на моей талии. Сумасшедший коктейль из страха, адреналина и внезапно вспыхнувшего желания туманит рассудок, и единственная связная мысль, которая ещё теплится где-то на задворках сознания: так целоваться с боссом категорически запрещено трудовым кодексом.

Резкий автомобильный гудок выдёргивает меня из гипнотического транса. Мурад нехотя отрывается от моих губ, и в его тёмных глазах пляшут дьявольские искры победителя, пока мои щёки пылают жарче раскалённой духовки. Судорожно глотаю кислород прямо на обочине шумной Тверской улицы, пытаясь вспомнить, как вообще работают ноги.