Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 16)

Каждая клетка моего тела вопит: «Беги, Петрова, беги!» Жить с ним под одной крышей? Видеть его каждое утро в этих штанах? Это самоубийство для моего душевного равновесия.

Но двойная ставка… Это значит, моя кондитерская станет реальностью в два раза быстрее. Я смогу уйти от него навсегда. Нужно просто потерпеть. Немного.

Смотрю на Амину, которая все еще держит меня за руку, и на Артура, который смотрит с надеждой. Они — слабое место в моей броне.

Делаю глубокий вдох и поднимаю на него взгляд.

— Вы действительно хотите этого, Мурад Расулович? — говорю, поднимая бровь.

Он делает еще шаг ближе. Теперь между нами не больше двадцати сантиметров. Голос становится тише, но не слабее.

— Я понимаю, что у меня нет выбора, а у всего есть цена.

Выдерживаю его взгляд, не отступая.

— Тройная ставка, — говорю медленно. — И одно условие.

— Какое? — в его глазах вспыхивает интерес.

— Один выходной в неделю полностью мой. С девяти утра субботы до девяти утра воскресенья. Без звонков, детей и боссов. Двадцать четыре часа, которые принадлежат только мне.

Мурад смотрит на меня долго, оценивающе. Выдерживаю его взгляд, не моргая.

— Договорились, — наконец произносит он.

Его сильная рука накрывает мою с уверенной хваткой. Пальцы сжимаются чуть крепче, чем нужно, и ладонь задерживается на моей на мгновение дольше, чем предписывают правила. Едва заметное движение большого пальца скользит по коже у запястья, оставляя после себя странное, щекочущее тепло.

Его пальцы касаются моей кожи, и будто ток пробегает по всему телу. Почти сразу он убирает руку, а я резко отдёргиваю свою, словно прикоснулась к раскалённой поверхности.

Мы только что «подписали» контракт. И я почему-то уверена, что где-то в самом низу, невидимым мелким шрифтом, там было написано всего два слова: «Ты пропала».

Глава 9

9

МАРЬЯМ

— Отлично, — стараюсь, чтобы мой голос выражал уверенность профессионала, а не скрипел, как пенопласт по стеклу. — Тогда я поеду к себе, соберу вещи, приведу дела в порядок и завтра к восьми ноль-ноль приступлю к обязанностям в расширенном формате.

Делаю шаг к двери, мысленно уже заказывая такси и представляя, как падаю лицом в свою родную, пахнущую ванилью подушку. Мне нужна эта ночь. Мне нужно выдохнуть, принять душ без свидетелей и убедить себя, что я не продала душу дьяволу в костюме, а совершила выгодную сделку.

— Нет, — одно короткое слово, словно внезапный выстрел.

Останавливаюсь и медленно поворачиваюсь. Мурад стоит на том же месте, не меняя позы, но воздух вокруг него, кажется, стал плотнее.

— Простите?

— Ты остаешься сегодня, — его тон не терпит возражений. Это тон человека, который привык двигать горы, рестораны и людей усилием воли. — Дети только начали привыкать. Если ты сейчас уйдешь, завтра у нас будет откат к заводским настройкам. Истерика, слезы, «где Марьям». Я не буду проходить через это снова.

Смотрю на детей. Амина все еще держит меня за руку, будто я — последний спасательный круг на «Титанике». Артур смотрит исподлобья, но в его взгляде читается та же мольба.

— Мурад Расулович, — начинаю, включая режим рациональной зануды. — У меня с собой только сумочка, в которой лежат полпачки мятных драже, паспорт и помада. У меня нет сменной одежды, зубной щетки, и, простите за интимные подробности, свежего белья. Я не могу ночевать в офисном костюме.

Он окидывает меня взглядом. Медленным, сканирующим, от макушки до туфель. Задерживается на бедрах, обтянутых юбкой-карандашом, и я чувствую, как под кожей начинает бегать электричество.

— Мы поедем к тебе, — постановляет он. — Все вместе. Соберешь вещи и вернемся.

— К… ко мне?

Моя квартира — моя крепость: крошечная, уютная, хоть и съемная, затерянная в спальном районе, где в подъезде пахнет жареной картошкой и безысходностью, а соседка каким-то образом умудряется услышать даже мои мысли. Привезти туда Мурада Хаджиева кажется таким же неуместным, как поставить блестящий космический корабль посреди огорода, где растет капуста.

— Нет, плохая идея. Дети устали, уже поздно, пробки…

— Мы едем, — он уже берет ключи от машины со столика. — Артур, Амина, обувайтесь. Едем в гости к Марьям.

— Ура! — вопит Амина, мгновенно отпуская мою руку и несясь в прихожую.

Я стою, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег океана абсурда.

Поездка проходит в сюрреалистичной тишине. Его авто плавно скользит по улицам, игнорируя несовершенство московского асфальта. Я сижу на переднем сиденье, вжимаясь в кожаную обивку, и молюсь, чтобы у моего подъезда не толпились соседи, обсуждающие чью-то новую машину.

Мы въезжаем во двор моей панельной девятиэтажки. Контраст настолько разителен, что хочется закрыть глаза. Его машина выглядит здесь как инородное тело, сверкающий бриллиант в горе щебня.

— Колоритно, — комментирует Мурад, паркуясь между ржавой «шестеркой» и мусорным контейнером.

— Называется «аутентичность», — огрызаюсь, отстегивая ремень. — Вы можете подождать здесь. Я быстро.

— Я помогу, — он глушит мотор. — И не спорь. Я видел твои чемоданы в командировках. Ты берешь с собой половину гардероба на два дня. Сейчас ты переезжаешь на неопределенный срок.

Мы входим в подъезд. Лифт, по закону подлости, не работает.

— Шестой этаж, — сообщаю с мстительным удовольствием.

Мурад подхватывает на руки Амину. Артур топает сам, с любопытством разглядывая надписи на стенах.

— «Цой жив», — читает он вслух на третьем этаже. — Пап, а кто такой Цой?

— Легенда, сынок, — отвечает Мурад, даже не сбив дыхание.

Открывая дверь своей квартиры, сразу чувствую, как меня окутывает уютный аромат ванили и корицы, который всегда ассоциируется с домом. Пространство кажется невероятно тесным, совсем не подходящим для человека масштаба Мурада.

Он входит в прихожую, и помещение тут же становится вдвое меньше. Его плечи, кажется, касаются обеих стен сразу. Верхушка головы почти задевает дешевую хрустальную люстру, от которой я без ума, а он инстинктивно пригибается.

— Уютно, — произносит он, и в его голосе проскальзывает искреннее удивление. — Здесь пахнет сладкой ватой и… упрямством.

Застываю, не находя слов на это странное замечание.

— Проходите, не разувайтесь… то есть, разувайтесь, конечно, — путаюсь в словах, пихая ногой свои домашние тапочки-зайчики под обувницу.

Поздно, он уже их заметил, и уголки его губ слегка подрагивают в едва уловимой улыбке.

Пока дети с восторгом бегают по моей маленькой однушке, исследуя каждый уголок, словно это их личный парк аттракционов, я, запыхавшись, мечусь по квартире, торопливо запихивая свои вещи в чемодан, стараясь не обращать внимания на нарастающий хаос вокруг.

Мурад стоит в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Он бесстыдно рассматривает мое убежище. Стену с двумя календарями: один рабочий, строгий, второй — с кексиками, где отмечены этапы накопления на мечту. Взгляд задерживается на небольшой фотографии, приколотой к пробковой доске. Я на ней в фартуке, вся в муке, смеюсь, держа в руках первый идеально испеченный торт.

— Это ты? — спрашивает он тихо.

— Да, три года назад.

Он медленно вдыхает. Словно пытается впитать этот запах ванили, этот кусочек моей жизни, который я никогда не приносила в офис.

— Почему ты это прячешь? — говорит тише, и его голос опускается на тон, становясь почти интимным. — Эту… настоящую Марьям?

Потому что она уязвима, хочу ответить я. Потому что мечты хрупкие, и их легко разбить. Потому что вы видите меня профессионалом, а это… это девочка, которая верит в сказки.

Но я только пожимаю плечами и ныряю в шкаф за свитерами.

— Папа! Смотри! — кричит Амина из кухни. — У Марьям есть волшебная палочка!

Холод пробегает по спине, и я врываюсь на кухню. Вижу Амину, которая с невинным видом сжимает в маленьких руках мой профессиональный венчик с розовой ручкой, и только тогда мне удаётся выдохнуть с облегчением.

— Для крема, зайка.

Мурад заходит следом. Кухня у меня крошечная, пять квадратных метров. Мы оказываемся непозволительно близко. Я чувствую тепло, исходящее от его спины, когда он наклоняется, чтобы посмотреть на мои банки со специями. Его плечо почти касается дверного косяка.

— Ваниль из Мадагаскара? — берет стручок, подносит к носу, вдыхает. — Дорогое удовольствие для «просто хобби».

— Я перфекционист, — парирую, пытаясь протиснуться мимо него к шкафу с крупами.