Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 18)

Черт. Черт. Черт.

Не остаётся другого выхода, как закутать волосы в полотенце, соорудив из него высокий тюрбан, и накинуть на себя пушистый халат. Теперь я выгляжу как крошечный джедай, только что вышедший из стирки.

И в этот момент в дверь настойчиво звонят.

— Это курьер! — кричит Мурад из кухни. — Открой, пожалуйста, у меня руки заняты!

Я шлепаю босыми ногами к массивной входной двери. Уверена, что это курьер, поэтому распахиваю ее без задней мысли, поправляя сползающий тюрбан.

На пороге стоит не курьер.

Там стоит Женщина. Именно так, с большой буквы. Монументальная, как гора Казбек, и такая же неприступная. В традиционном платке, длинной юбке, с лицом, на котором написано, что она видит тебя насквозь и уже вынесла приговор. В руках у нее огромные клетчатые сумки, из которых одуряюще пахнет специями.

Мы смотрим друг на друга. Немая сцена.

Я стою босиком, завернувшись в халат, с мокрым полотенцем, свисающим с головы, и смотрю на неё, а на её лице застыло выражение безжалостного инквизитора, словно она только что застала еретика в самом святом месте.

— Э-э-э… — выдаю свой самый интеллектуальный перл за утро. — Здравствуйте?

Женщина делает шаг вперед, тесня меня своим авторитетом прямо в прихожую. Сумки глухо стукаются об пол.

— Здравствуй, дочка, — ее голос гулок и тверд. — А я вот думаю, почему мой сын трубку не берет. А он, оказывается, занят.

Она окидывает меня рентгеновским взглядом, от которого хочется провалиться сквозь бетон, прямиком в подвал.

— Халат великоват, — замечает она. — Зато бедра хорошие. Широкие. Родишь легко.

Пытаюсь выговорить хоть слово в свое оправдание.

— Я здесь работаю! — выпаливаю отчаянно.

Женщина окидывает взглядом мои босые ноги, влажные волосы, торчащие из-под полотенца, и халат.

— Вижу я, кем ты работаешь, — хмыкает она. — Хорошая работа. Ночная.

— Мама?! — срывается сзади у Мурада, и в его голосе звенит неподдельный ужас.

Закрываю глаза. Вот теперь точно — приехали.

Добро пожаловать в ад, Марьям. Хотя нет, это Осетия приехала к нам. И она пленных не берет.

Глава 10

10

МАРЬЯМ

Закрываю глаза, на секунду молясь, чтобы это оказалось дурным сном. Чтобы я сейчас проснулась у себя в кровати под одеялом с кексиками, а единственной моей проблемой была подгоревшая карамель. Но нет. Аромата ванили в этой квартире нет, а вот запах катастрофы вполне себе реальный. И имя у этой катастрофы — Патимат Хаджиева.

— Ты почему трубку не берёшь, когда мать звонит? — низкий голос Патимат вибрирует, словно далёкая гроза. — Я с ума схожу, места себе не нахожу! А ты тут...

Её взгляд цепляется за детские кроссовки у порога, потом за плюшевого мишку, выглядывающего из-за дивана. Интонация резко меняется. Ярость уступает место грозному недоумению, а затем проступает что-то новое. Острое и пронзительное.

В этот момент из-за угла выбегает Амина, а за ней, пытаясь её поймать, несётся Артур. Они застывают на месте, увидев незнакомую женщину.

Патимат молчит. Она переводит взгляд с детей на Мурада. Потом обратно. Напряжение в комнате становится почти осязаемым, густым и тяжёлым.

— Мурад, — выдыхает она, и в её голосе появляются металлические нотки. — Почему ты мне не сказал?

— Мама, я как раз собирался...

— Собирался он! — всплёскивает руками, и волна её негодования заполняет весь пентхаус. — Два ангела в твоём доме, а мать должна узнавать об этом от соседки-сплетницы Валентины? Ты думал, я не помогу? Что я не приму их? Совсем москвичом стал, да? Забыл, что такое семья?

Мурад опускает голову, как провинившийся школьник. Властелин ресторанной империи, гроза конкурентов, сейчас он похож на мальчишку, которого отчитывают за разбитое окно. Я бы посмеялась, если бы не понимала, что моя очередь неминуемо настанет.

Патимат делает паузу и оборачивается к двери. Соседка всё ещё стоит там, вытянув шею.

— Валентина, — в голосе Патимат появляется обманчивая сладость, от которой у меня по шее ползут мурашки. — Спасибо, что позвонили. Но теперь можете идти. У нас семейные дела.

Дверь захлопывается с сухим щелчком. Патимат удовлетворённо кивает и снова поворачивается к Мураду.

— Так. Сколько им лет? Как зовут? Где их вещи? Ты хоть в школу их записал? Или думал, они сами пойдут и запишутся?

Мурад открывает рот, но не произносит ни звука. Он беспомощно смотрит на меня.

О нет. Только не это.

Патимат медленно разворачивается в мою сторону. Я всё ещё стою у стены в дурацком халате, с полотенцем на голове, словно памятник собственной нелепости.

— А ты, дочка, — её тон теплеет, но взгляд остаётся изучающим. — Значит, это из-за тебя он не спал?

— Я... я здесь работаю, — пищу, чувствуя, как уши заливает краска. — Помощница. И временная няня. У нас контракт.

— Вижу, как ты работаешь, — хмыкает она, ив её голосе нет осуждения, скорее простое утверждение факта. — Не бросила его одного с этим хаосом. Молодец.

Она подходит ближе, бесцеремонно берёт меня за подбородок, поворачивает лицо то влево, то вправо.

— Хороша, — выносит она вердикт. — Глаза умные. Губы полные. Бёдра широкие. Это хорошо, для родов хорошо.

Все мысли вылетают из головы. В лёгких вдруг заканчивается весь кислород.

Для родов? КАКИХ родов?

— Мама, — доносится до меня сдавленный голос Мурада.

— Молчи, сынок, — отмахивается Патимат, не отрывая от меня взгляда. — Взрослые разговаривают.

Взрослые?

— Пойдём на кухню, — командует она, беря меня под локоть железной хваткой. — Накормишь меня. Тебе тоже поесть надо. Силы нужны. С таким мужчиной и двумя детьми... Ох, силы нужны.

Она ведёт меня через гостиную, и я спиной ощущаю взгляд Мурада. Обернувшись, замечаю на его лице причудливую смесь из паники, облегчения и чего-то похожего на признательность.

На кухне воцаряется её царство. Клетчатые сумки раскрываются, словно сундуки с сокровищами, и на идеально чистую столешницу выгружаются горы еды. Осетинские пироги, один за другим, домашний сыр в марле, вяленое мясо, банки с солениями, завёрнутый в фольгу хачапури. Кухня, пять минут назад сиявшая бездушным минимализмом, наполняется ароматами дома, специй и уюта.

— Ешь, — передо мной на тарелке возникает огромный кусок пирога с картошкой и сыром. Сыр тянется, как обещание вечного блаженства.

— Я только позавтракала...

— Позавтракала она, — фыркает Патимат. — Ешь.

Откусываю кусок пирога, и волна блаженства накрывает меня с головой. Словно Персефона, вкусившая зёрна граната в царстве Аида, я ощущаю, как каждый кусочек всё крепче привязывает меня к этому месту. Хрустящее снаружи и нежное внутри тесто, начинка, которая буквально тает на языке, а мягкий сыр, словно бархат, обволакивает мои вкусовые рецепторы.

— Так ты, значит, помощница? — спрашивает, наливая в стакан айран. — И няня?

— Временно, — выпаливаю с набитым ртом. — Я помогаю с детьми, пока не найдётся постоянная няня.

Мурад заходит на кухню, кивая с таким видом, словно это всё объясняет.

— Какой контракт, сынок? — Патимат смотрит на него, как на неразумное дитя. — Она тебе детей помогает растить, а ты ей про контракты! Где душа твоя, Мурад? В бумагах осталась?

— Мама, это деловые отношения...

— Деловые, — передразнивает она. — Ты знаешь, деловое, это когда бумаги подписывают. А когда человек ночью к детям встаёт, это уже не деловое. Это сердце.

Вскидываю на Мурада полный отчаяния взгляд. Он виновато смотрит в сторону.

В этот момент на кухню заходят дети, привлечённые запахом. При виде пирогов их глаза загораются.