Лена Харт – Босс особого назначения, или Близнецы под ёлочку (страница 2)

Следующий час сливается в один нескончаемый кошмар. Мальчишка с размазанным по щекам шоколадом требует вертолёт на радиоуправлении. Девчонка с бантами на шапке, похожими на два капустных кочана, с силой дёргает меня за бороду, проверяя надёжность крепления. Я машинально выдаю заученное «хо-хо-хо» и сую каждому в липкую ладошку по конфете, мысленно фиксируя убытки по статье «репутационный ущерб».

Наконец поток маленьких просителей иссякает. Я откидываюсь на спинку трона и прикрываю веки. Временная передышка оглушает, но сквозь пелену усталости пробивается гул собственной крови в ушах.

Этот островок спокойствия длится недолго.

Я распахиваю глаза и замечаю их. Два мальчика, которые не стоят в очереди, а медленно обходят трон по дуге, будто пара волчат, изучающих крупную дичь. За ними трусит тот самый белый хаски, который уже знакомил меня с местным сугробом. Пёс замирает в нескольких шагах и издаёт низкое, гортанное ворчание, не сводя с меня своих ледяных глаз. Он не лает, выносит официальное предупреждение.

Мальчишки на собаку ноль внимания. Один, самый юркий, с разбега запрыгивает ко мне на колени. Его вес почти не чувствуется, но само бесцеремонное вторжение заставляет меня окаменеть. От мальца пахнет снегом и яблочной пастилой. Странное, незнакомое сочетание.

— Привет, Дедушка, — выпаливает он, задрав голову. Глаза у него огромные, карие, точь-в-точь как у Леры. В них столько искренней веры, что мне делается не по себе. — А ты можешь исполнить любое-любое желание?

— Только если ты был хорошим мальчиком, — скребу горлом, выдавливая стандартный ответ.

— Мы очень хорошие! — с готовностью заверяет он. — Тогда… подари нам папу. Мама говорит, что папы — это сложно, но мы обещаем его выгуливать! Честно! И убирать за ним.

Простые детские слова бьют наотмашь. Просить папу. У меня. У человека, который считает семью самым провальным стартапом в истории человечества.

— Папу? — переспрашиваю, и из меня вырывается какой-то сип. — Это… дефицитный товар. В этом сезоне все распроданы.

Мальчик на коленях разочарованно выдыхает. В этот момент его брат-близнец, до этого молча наблюдавший со стороны, делает шаг вперёд. Лицо у него такое же, но взгляд совершенно иной. Сосредоточенный. Он буквально сканирует меня, и что-то неприятно-холодное ползёт вверх по позвоночнику.

— Твоя борода липовая, — заключает он тоном, которым я обычно закрываю бесперспективные сделки. — Клеем пахнет. И здесь, — он тычет пальцем мне под подбородок, — отклеилась.

Сердце внутри замирает на мгновение, а затем срывается в бешеный ритм.

Впиваюсь взглядом в этого маленького аудитора. Он слегка щурится, и в этом прищуре, в этой убийственной дотошности, в самой манере стоять, чуть подавшись вперёд, я внезапно узнаю… своего отца. А потом, с ужасом, — себя.

Воздух в лёгких заканчивается.

Я судорожно перевожу взгляд на ребёнка у меня на коленях. На непокорный вихор, который торчит точь-в-точь как мой, сколько бы я ни пытался его усмирить. И снова на второго. На этот изгиб бровей, который я каждое утро наблюдаю в зеркале.

Не может быть. Этого не может быть. Галлюцинация. Просто перегрелся в этой проклятой шубе.

Весь многоголосый гул ярмарки сжимается в одну монотонную, давящую на уши ноту. Пространство вокруг меня будто уплотняется, и синтепоновая тюрьма выталкивает из меня остатки кислорода. Вес ребёнка на коленях вдруг становится неподъёмным, гирей, приковавшей меня к этому трону.

— Гриша! Миша! Живо ко мне!

Голос Леры выдёргивает меня из ступора. Она несётся к нам, и в её глазах на долю секунды мелькает животный ужас, прежде чем лицо превращается в холодную маску. Одним движением она заслоняет собой мальчиков.

Её тело напрягается, превращаясь в живой щит, а в глазах вспыхивает древний инстинкт матери, защищающей своё потомство от меня.

Пульс бьётся о черепную коробку, словно пытается её проломить. Пальцы впиваются в подлокотники так, что старое дерево жалобно скрипит.

— Лера. Сколько. Им. Лет?

Вопрос падает в морозный воздух, который, кажется, трескается от его тяжести, а она в ответ лишь молча смотрит в упор, и этот стальной взгляд красноречивее всякого ответа.

Но мне нужно, чтобы прозвучали цифры.

Мальчишка на моих коленях, Гриша, не чувствуя нашего напряжения, с готовностью отвечает за мать.

— Нам почти шесть! Уже совсем большие!

А второй, мой маленький клон-аналитик, уточняет с убийственной точностью, которая окончательно выбивает опору у меня из-под ног.

— Пять лет и десять месяцев.

Пять. Лет. И десять. Месяцев.

Услышанные цифры запускают в голове каскад воспоминаний, яркой вспышкой выхватывая из прошлого ту самую ночь, её лицо в призрачном свете уличного фонаря и глухой стук двери, который навсегда отрезал меня от неё.

В уме мгновенно запускается быстрый, беспощадный обратный отсчёт: пять лет и десять месяцев плюс девять месяцев на «производство» превращаются в шесть лет и семь месяцев, в тот самый август, всего за пару недель до того, как я всё разорвал.

Сходится.

Мир, который я годами строил из холодных расчётов, логики и цинизма, рассыпается в пыль. Я сижу раздавленный и уничтоженный на этом идиотском троне и смотрю на два живых, дышащих доказательства моего самого большого провала.

Сыновья.

У меня. Есть. Сыновья.

В ушах нарастает вой метели, и я цепляюсь за подлокотники, чтобы не сползти на пол с этого позорного пьедестала. Что, чёрт возьми, теперь делать человеку, который только что выяснил, что его главный жизненный принцип оказался ложью, и у этой лжи его собственные глаза?

Глава 3

ЛЕРА

Гул ярмарки, смех и музыка тонут в наступившей тишине, а весь мир сужается до пятачка перед троном, где в двух мутных ледяных осколках, глазах Арсения, рушится его идеально выстроенная, просчитанная и бездушная вселенная.

Пять лет и десять месяцев.

Мой маленький, ничего не подозревающий сын произносит эти цифры как приговор. Я вижу, как по непроницаемому лицу Арсения пробегает дрожь, как на мгновение опадает его маска холодного контроля, и впервые за шесть лет передо мной оказывается не магнат, а просто раздавленный и поверженный мужчина.

Меня накрывает волной ледяного, мстительного торжества, того самого чувства, которое я так долго воображала в самые тёмные ночи, баюкая плачущих мальчишек и проклиная его мир из стекла и бетона.

С глубоким, обжигающим вдохом я втягиваю в лёгкие морозный воздух, который разгоняет по венам решимость и вытесняет всякое желание быть жертвой, потому что сегодня режиссёром этого балагана буду я.

— Миша, Гриша, — произношу ровно и твёрдо.

Сжимая руки мальчишек, я чувствую тепло их ладошек сквозь мокрые варежки, и это ощущение становится моим якорем в реальности. Они послушно идут за мной, то и дело бросая через плечо любопытные взгляды на застывшего на троне Деда Мороза, пока мой верный Буран трусит рядом, глухо порыкивая и не сводя с красной шубы подозрительных глаз, безошибочно чувствуя чужака.

Оставив близнецов пить какао под присмотром подруги, я возвращаюсь, и мои шаги по утоптанному снегу звучат твердо и гулко, словно отбивая ритм новообретенной власти. Паника испарилась, и запыхавшаяся хозяйка неуправляемого пса уступила место координатору ярмарки, а по восхитительной иронии судьбы, его временному боссу.

Арсений всё так же сидит на троне, но оцепенение сменилось привычной ему яростью. Он поднимается мне навстречу, и в его движениях проскальзывает прежняя хищная грация, нелепо запертая в дешёвый бархат.

— Лера, нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить, Крылов. У тебя есть должностная инструкция. Выполняй.

Он делает шаг ко мне, вторгаясь в моё личное пространство. Запах его дорогого парфюма, смешанный с ароматом синтетики и мороза, ударяет в нос. Все внутри неприятно сжимается от непрошеной реакции тела. Какая же я идиотка.

— Это недоразумение. Я всё улажу.

— Недоразумение? — смеюсь ему в лицо резко и колюче. — Два пятилетних мальчика являются последствиями, Арсений, а не недоразумением. Будь добр, отнеси мешки с подарками вон к тому павильону. Они тяжёлые, физическая нагрузка пойдёт на пользу мужчине в самом расцвете сил.

Указываю на гору мешков у сцены. Он переводит взгляд с них на меня, и в его глазах мелькает презрение. Король мира не таскает мешки.

— Сколько? — бросает он, залезая во внутренний карман шубы.

Замираю, ведь это до смешного предсказуемо. Его единственный способ решать проблемы всегда сводился к простому алгоритму, заключавшемуся в том, чтобы купить молчание, откупиться от неудобств и выписать чек. И теперь он на полном серьёзе собирается оценить в пачке хрустящих купюр все мои бессонные ночи, разбитые коленки, первые слова, болезни и мою бесконечную любовь.

Его рука появляется с толстыми банкнотами. Он протягивает их мне небрежно и снисходительно, словно подачку. Уголок его рта дёргается в самодовольном намёке на улыбку. Он думает, что победил.

Беру пачку, ощущая её оскорбительный вес. Затем поворачиваюсь к ближайшей группе волонтёров, с любопытством наблюдающих за нами, и поднимаю деньги над головой, привлекая всеобщее внимание.

— Ой, Дедушка Мороз, какой щедрый подарок! — выкрикиваю так, чтобы слышала вся площадь. — Только вот я, к сожалению, в этом году была очень плохой девочкой. Таким подарки не положены.