Лена Харт – Босс особого назначения, или Близнецы под ёлочку (страница 3)

С этими словами с размаху швыряю пачку ему на грудь. Купюры веером разлетаются по снегу, оседая на расшитых валенках. Несколько волонтёров смущённо хихикают. Лицо Арсения замирает. Чистая, звонкая победа, ощутимая и постыдная для него.

— А теперь за работу, — цежу, пока он с желваками на челюстях наклоняется и собирает своё унижение с грязного снега. — Иначе я буду вынуждена сообщить вашему спонсору о неисполнении обязательств.

Развернувшись, ухожу, ощущая спиной его прожигающий взгляд. Этот взгляд меня не ранит, а только согревает.

Следующие несколько часов я превращаю его существование в персональное испытание на прочность. Он таскает мешки. Затем я ставлю его на «фото-зону». Маленькая девочка в костюме снежинки долго и сосредоточенно ковыряет пальцем его накладной нос.

— Дедушка, а почему у тебя нос красный, как у клоуна? — пищит она.

Арсений бросает на меня взгляд, полный такого холодного яда, что я невольно ёжусь и лишь мило улыбаюсь в ответ, одобряюще кивая.

Представление достигает своей высшей точки, когда на главной арке начинает предательски мигать старая гирлянда с крупными лампами.

— Дедушка, непорядок, — с деланным беспокойством сообщаю, подводя его к шаткой металлической стремянке. — Дети могут расстроиться. Почини, пожалуйста. Ты же волшебник.

— Моя специальность — сделки, а не электрика, — рычит он так тихо, чтобы слышала только я.

— Сегодня ты тот, кем я скажу, — шепчу в ответ. — Сейчас ты волшебник с барахлящей магической гирляндой. Лезь.

Крылов смотрит на гирлянду, на лестницу, на меня с откровенной ненавистью. Но молча снимает и отдаёт мне варежки, берёт у меня из рук моток изоленты и начинает карабкаться наверх. Его неуклюжие движения в тяжёлой шубе и валенках выглядят до смешного нелепо.

Я стою внизу, скрестив руки на груди, и наблюдаю. Вокруг собираются зеваки. Он добирается до нужного места и ковыряется в проводах с видом человека, который в жизни не держал ничего сложнее платиновой карты. Внезапно раздаётся сухой треск, его тело дёргается, а от красной шубы на плече поднимается тонкая струйка дыма.

По толпе прокатывается смешок.

Арсений замирает, поражённый, кажется, не столько разрядом тока, сколько публичным фиаско. Он медленно сползает по лестнице, и в этот момент слабости мой неугомонный пёс наносит финальный удар. Буран подкрадывается к нему сзади, ловко хватает зубами один из расшитых серебром валенок и с победным рыком бросается наутёк.

Это становится последней каплей.

— Ах ты ж... — ревёт Арсений, забыв про роль и приличия.

Начинается погоня. Миллиардер Арсений Крылов, в дымящемся костюме Деда Мороза, хромая на одну ногу в дорогом носке, несётся по ярмарке за моей собакой, которая радостно скачет впереди, размахивая своей добычей. Дети визжат от восторга, принимая это за часть представления. Взрослые хохочут.

Я же спокойно и медленно достаю телефон и включаю камеру.

— Отчёт для вашего спонсора, Дедушка, — громко говорю, чтобы он услышал. — Он просил держать его в курсе ваших успехов.

Навожу объектив, нажимаю на запись и приближаю его искажённое яростью лицо, потом его ногу в одном носке, утопающую в снегу, и, наконец, счастливую морду Бурана. Кадр получается отменный.

Снимаю... и вдруг чувство триумфа испаряется. Глядя на эту жалкую, комичную фигуру, мечущуюся по снегу, я жду прилива злорадства, но вместо него меня наполняет пустота. Я так долго лелеяла эту месть, но теперь ощущаю только горечь.

Арсений больше не всемогущий монстр из моего прошлого, а просто несчастный, промокший клоун, у которого собака украла валенок. От этой мысли становится не смешно, а невыносимо тоскливо. Мои мальчики, с восторгом наблюдающие за этим «спектаклем», заслуживают в качестве отца сказочного принца. А получили… вот это.

Глава 4

АРСЕНИЙ

Побеждённый валенок снова на моей ноге, внутри противно хлюпает ледяная вода, а сам он источает запах мокрой псины, удивительно созвучный состоянию моего самоуважения. Я стою посреди галдящей толпы, пока синтетический мех дымящейся шубы липнет к влажной рубашке, и в ушах всё ещё гудит отголосок унизительного смеха.

Лера растворилась в людском потоке, но её торжествующее лицо так и стоит перед глазами. И всё же в самой глубине её взгляда на долю секунды мелькнула тень разочарования, словно она ожидала битвы с драконом, а получила лишь право пнуть дохлую мышь. Осознание того, что я её разочаровал, впивается в мозг куда болезненнее любого физического унижения.

Мне жизненно необходимо найти укромный угол, чтобы собраться с мыслями и оценить весь масштаб произошедшего крушения.

Взгляд выхватывает спасительную вывеску «Горячее какао и пряники». Мозгу срочно требуется перезагрузка, для которой необходимы тепло, уединение и ударная доза глюкозы. Прихрамывая на отсыревшую ногу, забиваюсь в самый дальний угол палатки, насквозь пропитанной корицей.

С омерзением срываю с головы шапку и колючую бороду, истерзавшую подбородок, и швыряю их на лавку. Горячий бумажный стаканчик обжигает пальцы, и этот ожог кажется единственным реальным ощущением посреди окружающего балагана.

Делаю глоток приторно-сладкой жидкости и на мгновение закрываю глаза, мысленно возвращаясь в свою настоящую реальность... неприступную крепость моего кабинета, сотканную из холодного стекла, полированной стали и абсолютного контроля.

— Дядя Дед Мороз?

Моя воображаемая цитадель из стекла и стали рассыпается от одного вопроса.

Открываю глаза и упираюсь взглядом в две маленькие фигурки у стола, которые будто нарочно преграждают мне путь к бегству. Мои... сыновья смотрят на меня без тени страха, с одним лишь чистым любопытством.

Тот, что посерьёзнее, складывает руки на груди, бессознательно копируя мой жест с совещаний, где я выслушиваю неубедительные отчёты. Его цепкий взгляд оказывается точной копией моего, и изучает он меня не как волшебника, а как подрядчика, с треском провалившего проект. Сквозь его детские черты вдруг проступает не только моё отражение, но и призрак её серьёзности из прошлого — той самой Леры, что шесть лет назад умоляла меня определиться, кто мы друг для друга. А я ведь определился за обоих, рассчитав наш разрыв как сложную сделку с единственно верным решением. В своей холодной, безупречной правоте я оказался конченым идиотом.

— Мы провели наблюдение, — заявляет моя мини-копия с деловитостью, которая в шестилетнем ребёнке выглядит абсурдно и пугающе. — Ваша эффективность вызывает вопросы. Вас ударило током. Собака украла у вас валенок. Вы не очень похожи на всемогущего зимнего духа.

Давлюсь горячим какао, ведь слово «эффективность», мой личный критерий успеха, только что прозвучало из уст моего сына как унизительный приговор. В груди вспыхивает извращённая гордость, которую мгновенно гасит ледяной ужас при мысли о том, что он даже говорит как я.

— Бывают… производственные накладки, — хриплю, ощущая себя полным профаном.

— Накладки нужно минимизировать, — парирует Миша, не моргнув. — У нас к вам деловое предложение. Вернее, запрос на исполнение ключевого желания.

Молчу, парализованный этим мини-переговорщиком.

— Сделайте так, чтобы мама больше не плакала по ночам, — произносит он тихо.

Каждое его слово тонет в оглушительной пустоте, вытеснившей из палатки все звуки. Воздуха не хватает от одной только мысли, что все эти годы Лера плакала по ночам. Днём она меня ненавидела, а по ночам в одиночестве лила слёзы.

Одно представление её заплаканного взгляда мгновенно обесценивает всё, чего я достиг, обращая в пыль мои миллионы и башни из стекла и стали. Осознание того, что я причина её слёз, превращает меня в абсолютного банкрота, ведь впервые в жизни нет готового решения и суммы, способной всё исправить. Есть лишь тупая, всепоглощающая вина, впившаяся в грудь холодными зубьями.

Из оцепенения меня вырывает второй мальчик, Гриша. В его глазах оживает точная копия Лериного взгляда из прошлого, того самого, что я помню тёплым и смеющимся, ещё не омрачённым моим предательством.

— Ещё мы хотим настоящего снеговика! — встревает он, и в его голосе звенит надежда. — С носом-морковкой! И с ведром на голове! Мама говорит, папа бы точно смог слепить самого лучшего.

«Папа бы точно смог».

Слова мальчика бьют не менее сокрушительно, целясь прямо в остатки моего эго. Я не в силах остановить слёзы женщины, которую сломал, и не могу вернуть шесть лет, украденных у этих мальчишек. Но уж с лепкой снеговика, простой физической задачей по соединению трёх снежных шаров разного диаметра, я точно обязан справиться.

Сама мысль о снеговике, при всей её иррациональности и глупости, становится спасательным кругом. Не сумев исправить главное, я могу сделать хотя бы это. Здесь и сейчас. Доказать не им, а себе, что я не совсем безнадёжен в этом новом, страшном мире, где логика бессильна.

— Смогу, — отрезаю резче, чем следовало бы. — Показывайте, где ваш снег.

Мальчишки уводят меня за палатку на поляну, где снег лежит нетронутым, девственным полотном. Послушно иду за ними, осознавая, что мне предстоит слепить снеговика, имея в распоряжении только этот самый снег, собственные руки и стремительно тающие остатки гордости.

Решительно наклоняюсь и начинаю катать ком. Снег липкий, варежки промокают мгновенно. Пытаюсь придать ему идеальную форму, но он получается кривобоким, рыхлым.