Лена Бонд – Ты под запретом (страница 41)
Провожу пальцами по холодному стеклу, словно пытаясь пробиться к той, настоящей Полине, которая осталась где-то по ту сторону. Но я знаю — это бесполезно. Внутри меня зияет пустота, чёрная дыра, поглотившая всё живое. Моя душа, моё сердце, моя суть — всё выжжено дотла теми, кого я называла семьёй.
С того дня, как мы приехали в Москву, прошла неделя. Борис решил, что мы можем вернуться в «наш» дом, поэтому сейчас я стою в своей огромной комнате, которую теперь ненавижу всей душой. Я смотрю на стильный ремонт с дизайнерской мебелью и шёлковыми шторами и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Каждый сантиметр этого пространства пропитан ложью. Каждая вещь кричит о фальши.
Первые несколько дней я не выходила отсюда, ничего не ела, ни с кем не говорила, пытаясь собрать осколки своей души. Спойлер: у меня ничего не вышло. Я не заходила в социальные сети и мессенджеры с момента возвращения. Никто из моих так называемых друзей даже не знает, что я снова в Москве. Впрочем, какая разница? Та Полина, которую они знали — беззаботная, улыбчивая девочка из богатой семьи, — умерла. Её больше нет и никогда не будет.
Но три дня назад всё изменилось. Вселенная, которая, казалось, окончательно отвернулась от меня, вдруг подарила мне смысл. Горький, ядовитый, но смысл.
Я случайно услышала разговор Бориса с Петром Иосифовичем Носовым — тем самым, к которому меня хотели отправить жить в Москву. Они говорили обо мне. Точнее, о моей... девственности.
— Пётр Иосифович, — елейный голос Бориса сочился фальшивой почтительностью, — наша семья чтит традиции. Полина — чистая, невинная девушка.
— Это хорошо, — голос Носова звучал удовлетворённо. — Вы же знаете, какие у нас правила. Павел — мой наследник, и его жена должна быть... как бы это сказать... нетронутой. Старомодно, конечно, но традиции есть традиции.
Я стояла за дверью, зажав рот рукой, чтобы не выдать себя. Они обсуждали меня как товар на рынке! Моя девственность стала предметом торга между двумя пожилыми мужчинами.
И знаете, что самое страшное? Я даже не удивилась. Наоборот, теперь всё встало на свои места. Вот почему Борис так взбесился, когда узнал, что я стала встречаться с Ильёй. Вот почему мама читала мне нотации по поводу ошибок юности и «неподходящего мне парня». Я могла «испортиться» и потерять свою ценность.
Ирония в том, что именно это и произошло. Как же я благодарна себе за то, что решилась в ту ночь отдаться Илье. Проклятой девственности больше нет, а значит я больше не предмет их убогой сделки. Я свободна.
Но это не всё. Я узнала ещё кое-что — породниться наши семьи хотели не просто так. Борис хотел «по-родственному» продать Петру Иосифовичу свой увядающий бизнес по завышенной цене и остаться там номинальным руководителем. Выгодно и очень удобно — меньше ответственности, больше денег. А я — всего лишь разменная монета в этой сделке.
Вернувшись в комнату, я сначала смеялась до слёз, до истерики. А потом плакала, долго и безутешно, выплакивая всю боль, всё разочарование, всю ненависть. Но это были последние мои слёзы. Я поклялась себе, что больше никогда не заплачу ни из-за Бориса, ни из-за мамы, ни даже из-за Ильи. Хватит.
Ещё в день нашего приезда я приняла решение, что уйду из этого дома, потому что мне здесь не место. Но перед этим поставлю жирную точку в этой истории.
Я усмехаюсь своему отражению, медленно проводя кистью по губам. Ярко-красная помада ложится идеально. Цвет крови. Цвет моего искалеченного сердца.
Достаю из сумочки конверт и провожу по нему пальцами, чувствуя шероховатость бумаги. Внутри — моё оружие на этот вечер. Моя сладкая месть и свобода. Глубоко вдохнув, я поправляю причёску, расправляю плечи и выхожу из комнаты. Пора.
В гостиной уже собрались все: Борис в своём лучшем костюме, мама в новом платье, Пётр Иосифович — худощавый мужчина с длинной седой бородой и его сын Павел. Мой «жених». Фу, меня аж передёргивает от одной мысли об этом.
— А вот и наша красавица! — восклицает Борис, увидев меня. — Полиночка, мы уже заждались.
Я улыбаюсь. Широко, искренне, так, что у меня даже щёки начинают болеть.
— Добрый вечер всем, — говорю я мелодичным голосом. — Простите за опоздание.
— Ничего страшного, — отвечает Пётр Иосифович, окидывая меня оценивающим взглядом, словно лошадь на аукционе. — Красота требует времени, не так ли?
Я киваю и сажусь за стол, чувствуя на себе взгляд Павла. Он смотрит на меня так, будто я — дорогая машина, которую ему вот-вот подарят.
Борис разливает шампанское. Я беру бокал и делаю глоток. Пузырьки щекочут нёбо, а алкоголь разливается теплом по телу, притупляя нервное напряжение. Я обычно не пью, но сегодня особенный день. Сегодня можно, для храбрости.
Ужин проходит в напряжённой атмосфере светской беседы. Пётр Иосифович рассказывает о последних новостях в строительной сфере, об их с Павлом паломничестве в Иорданию, Борис кивает и поддакивает, а мама молчит, изредка бросая на меня тревожные взгляды. Я улыбаюсь, поддерживаю разговор, играю роль идеальной дочери, хотя внутри меня всё кипит от отвращения и ненависти.
Хорошо, что Аси сегодня нет дома. Я настояла, чтобы её отправили с ночёвкой к подруге. Моя маленькая сестрёнка не должна видеть то, что произойдёт сегодня.
Когда подают десерт, изысканный чизкейк с малиновым соусом, я решаю, что момент настал. Встаю, привлекая всеобщее внимание.
— Прошу прощения, — говорю я, демонстративно держась за живот. — К сожалению, вынуждена вас покинуть. Я не очень хорошо себя чувствую после аборта. Пойду прилягу.
В гостиной воцаряется гробовая тишина. Мама застывает с вилкой в воздухе, а её лицо белеет. Борис смотрит на меня выпученными глазами. Бедный Пётр Иосифович чуть не давится чизкейком, а Павел открывает рот, как выброшенная на берег рыба.
— Что... что ты сказала, Полиночка? — наконец выдавливает из себя Носов-старший.
Я улыбаюсь ещё шире.
— Аборт, — повторяю я отчётливо, смакуя каждый звук. — Прерывание беременности. Уже третье за последние два года, представляете? — я делаю паузу, наслаждаясь шоком на их лицах. — Врач говорит, что нужно быть осторожнее, а то могут быть проблемы с деторождением в будущем.
— Полина! — рявкает Борис, вскакивая со стула. — Прекрати немедленно!
— Борис Иванович, — медленно произносит Пётр Иосифович, — я был уверен, что девушки в вашей семье более... целомудренные.
Я небрежно машу рукой, чувствуя, как адреналин бушует в крови.
— Ох, своё целомудрие я в последний раз видела лет в четырнадцать, — беззаботно говорю я. — Но, если честно, тот самый первый раз я даже не помню — была слишком пьяна…
— ХВАТИТ! — кричит Борис, и его лицо приобретает свекольный оттенок. — Пётр Иосифович, не обращайте внимания. Полина так... шутит. У неё своеобразное чувство юмора.
— Почему же шучу? — я делаю невинное лицо. — У меня даже справка есть. Хотите, покажу? Она у меня как раз с собой, по счастливой случайности.
Я открываю конверт и достаю медицинское заключение. Оно настоящее, я специально сходила в клинику два дня назад.
Чёрным по белому: «
Борис подлетает ко мне так резко, что стол едва не опрокидывается, но часть посуды всё равно летит на пол, разбиваясь вдребезги. Он хватает меня за локоть и тащит в сторону кабинета.
— Боря! — кричит мама, бросаясь за нами. — Не трогай её!
Он затаскивает меня в кабинет и захлопывает дверь, но мама успевает проскользнуть внутрь.
— ЧТО ЭТО БЫЛО?! — ревёт Борис, брызгая слюной.
Я смотрю ему прямо в глаза, не моргая. Не отступая. Не сдаваясь.
— Это была правда, — спокойно отвечаю я. — Я знаю, что ты давно пообещал мою девственность этим уродам. Но вот какая незадача, получается, ты их обманул — нет больше никакой девственности! То, от чего вы меня так оберегали в Порошино, произошло!
Его рука взлетает в воздух, и я даже не пытаюсь увернуться. Пощёчина обжигает щёку, голова дёргается в сторону, и я чувствую вкус крови во рту. Боль пронзает лицо, но странным образом делает меня ещё сильнее.
— Боря! — кричит мама, бросаясь между нами. — Не трогай её, прошу!
— Вот какую шалаву ты воспитала, Тамара! — орёт Борис, скидывая с рабочего стола бумаги. — Полюбуйся!
— Что, мамочка? — цежу я сквозь зубы, глядя на испуганную мать. — Вспомнила, что я твоя дочь? Только поздно уже. У меня больше нет матери. Как хорошо, что папа не видит тебя такой жалкой.
Мама отшатывается, как от удара. В её глазах стоят слёзы, и на мгновение мне становится её жаль. Но только на мгновение. Она сделала свой выбор.
— Вон из моего дома! — рычит Борис. — Проваливай! Куда хочешь! Без вещей, без ничего! Всё, что у тебя есть, куплено на мои деньги. Неблагодарная тварь!
Он выходит из кабинета, хлопнув дверью так сильно, что с полки падает какая-то статуэтка.
Мама опускается на колени, закрывая лицо руками, и её плечи трясутся от рыданий. Я смотрю на неё сверху вниз и не чувствую ничего, кроме отвращения.
Молча разворачиваюсь и иду в свою комнату, но мама бросается за мной.
— Полина, доченька, — всхлипывает она, хватая меня за руку. — Куда ты пойдёшь? Я поговорю с Борисом, он остынет...
Я медленно поворачиваюсь к ней.
— Я лучше буду ночевать на улице, чем в доме, в котором меня выставляют на продажу, как товар, — говорю я тихо. — Прощай, мама.