Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 666)

Услышав нарушившее тишину щебетание воробушка, я вдруг почувствовала во рту вкус персика. Проведя рукой по кожаному переплету томика стихов, я так поспешно принялась собирать письма Деборы, что и они, и ручка упали на землю. Лихорадочно прижав книгу к груди, я направилась в сторону конюшни.

Джек продолжал стоять возле забора, и, хотя его взгляд был направлен на лошадей, я могла поклясться, что он чувствует мое приближение.

– Она уже почти освоилась, – произнес он, когда я подошла достаточно близко.

– Фейбл?

– Океан на многих действует возбуждающе, – кивнул Джек. – Но Фейбл он успокаивает. Надо выгулять ее еще раз.

– Ей это нравится, – согласилась я, ощутив внезапную сухость во рту. – Да и мне тоже.

У меня здесь оставалось немного времени для верховой езды. Уиффи была права, говоря, что пикник будет следовать за пикником. Их нескончаемая череда уже начала утомлять.

С того вечера, когда мы с Джеком танцевали вместе, я не могла думать ни о чем, кроме ощущения своей руки в его ладони и отчаянного желания снова прикоснуться к нему.

– Ты поедешь со мной?

– Думаю, нам не стоит этого делать, – произнес он медленно, словно пережевывая слова.

– О! – только и могла произнести я. Мне хотелось повернуться и убежать, но ноги словно приросли к земле.

– Вовсе не потому, что мне это не нравится, Аделаида, – произнес Джек, глядя на меня своими небесно-синими глазами. – Просто… я не хочу неприятностей.

Я продолжала смотреть на него в упор. Почему все вокруг меня могут есть свои персики и получать удовольствие любым другим способом, все, кроме меня?

Медленно, как тогда, когда впервые прикасалась к Фейбл, я положила свою руку на лежащую на заборе ладонь Джека. Не поворачивая головы, он скосил глаза на наши руки и снова перевел взгляд на лошадей. На шее у него пульсировала жилка. А вокруг нас стрекотали кузнечики, чирикали птицы, и свежий бриз с океана шевелил листья на деревьях.

Когда мне начало казаться, что я сделала самую большую глупость в своей жизни, Джек безмолвно взял мою ладонь и приложил ее к своей груди. И все это время взгляд его был сфокусирован на лошадях. Его сердце под моей ладонью трепетало как лошадь, жаждущая вырваться на свободу.

Я не могла думать ни о чем, кроме его сильной, грубой и в то же время необыкновенно мягкой руки, прижимающей мою ладонь к сердцу. И тут внезапно поняла, что он был готов пожертвовать всем ради этого единственного прикосновения.

Так же, как и я.

Постояв так некоторое время, Джек осторожно опустил мою ладонь на забор, не сводя глаз с лошадей. Будто ничего не случилось. Хотя на самом деле изменилось все. Деревянный брус под моей ладонью, блики солнца на моих щеках, налетающий порывами ветер. Все теперь было другим. И теперь я знала, что имели в виду поэты, воспевающие любовь, потому что была абсолютно уверена в том, что чувство, которое я испытывала, называлось именно так.

Я скосила глаза на Джека. Не знаю, о чем он сейчас думал, но выглядел он как мужчина, готовящийся принять на себя удар.

Я не могу отчетливо вспомнить, что случилось потом. Может быть, я снова положила ладонь на его руку, желая, чтобы он обернулся ко мне и увидел сияние в моих глазах. Может быть, встав на цыпочки, прикоснулась губами к его губам. А может, безмолвно побрела к дому, слыша хруст гравия под подошвами, а остановившись на холодном мраморном полу прихожей, обернулась и увидела, что Джек неподвижно стоит на месте, глядя невидящими глазами куда-то за горизонт.

Глава 18

– Уинфрид! – разнесся по всему саду чей-то гнусавый голос.

Услышав его, Уиффи замерла, и лишь трепещущие ноздри выдавали ее крайнее неудовольствие.

Женщина в парчовой накидке и такой огромной шляпе, что было непонятно, как та держится на столь тонкой шее, приветливо махала нам рукой с болтающимся на ней огромным усыпанным бриллиантами браслетом.

– Наналин Броунли. Ты обязательно должна на это посмотреть, – прошептала мне Уиффи, пошевелив в ответ пальцами поднятой руки.

Мне эта леди показалась достаточно безобидной: пухлые щеки, выдающаяся грудь. Она была привлекательной, хотя и немного вычурной.

– Почему?

– У нее полно прожектов, – произнесла Уиффи еще тише.

– Каких прожектов?

– Как изменить все это, – провела она рукой вокруг себя. – Это. Понимаешь?

Я огляделась вокруг. Мы присутствовали на знаменитом – или, как говорила она сама, печально известном – обеде, который давала Уиффи. Жемчуга и бриллианты блистали на шеях и запястьях сидящих вокруг нас нездорово бледных дам, на лицах которых было написано одинаковое презрительное выражение. Они были прекрасны и устрашающе неприступны, но весь этот гламур был не более чем позолотой, нанесенной на тусклое ржавое железо.

Море ничего не выражающих лиц напомнило мне различающихся лишь платьями бумажных кукол, которых мы с Викторией наряжали в детстве. Пустые лица, бездушные сердца. При этой мысли я, несмотря на дующий с моря теплый ветер, поежилась, будто на меня пахнуло ледяным дыханием.

Прикурив еще одну сигарету, Уиффи изучающе посмотрела на меня и снова перевела взгляд на Наналин.

– Неужели ты не понимаешь? Есть люди, готовые на все ради того, чтобы попасть в этот круг. Для них привилегии, деньги и бриллианты – все равно что патока для пчел, – произнесла она, указывая на ожерелье на своей шее. – И эти пчелы будут готовы ужалить тебя сзади в тот момент, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Ради этого они пойдут на все, буквально на все.

Выпустив в воздух длинную струю дыма, она снова посмотрела на меня, склонив голову набок.

– Нани! – вскричала Уиффи, поцеловав Наналин в обе щеки, причем та, явно не ожидавшая второго поцелуя, чуть не обожгла щеку о сигарету Уиффи. – В Европе все целуются дважды. Ой, совсем забыла, ты же там не бывала. А мы как раз говорили о тебе с моей лучшей подругой, леди Стэнли.

Уиффи исподтишка подмигнула мне, и я не смогла сдержать улыбку. С кем бы она ни говорила – попрошайкой или миллиардером, – ее речь всегда отличалась изысканностью. Чем же эта женщина смогла так насолить ей?

– Я хочу, чтобы вы перестали так меня называть, Уинфрид. Мое имя – Наналин Броунли. Я так рада познакомиться с настоящей леди, – произнесла женщина таким тоном, словно все леди, с кем ей довелось познакомиться ранее, были ненастоящими.

– Как поживаете? – осведомилась я, пожимая протянутую мне руку. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь к американской манере рукопожатия между женщинами?

– О господи! – Улыбнувшись, женщина продемонстрировала набитый жвачкой рот. – Как я обожаю этот акцент!

– Нани, – вмешалась Уиффи, – ты должна называть ее «ваша светлость».

– Простите, ваша светлость, – на щеках Наналин выступили красные пятна.

– Вам придется извинить Нани ее невежество, ваша светлость, – повернулась ко мне Уиффи. – Могу вас уверить, что мы, старички, знаем правила приличия, а вот прочие… Что поделаешь…

Я хотела что-то сказать, чтобы разрядить повисшее в воздухе напряжение, но слова застряли у меня в горле. Мы продолжали молчать: я пылая щеками, Наналин скрежеща зубами и Уиффи – безмятежно потягивая сигарету. Что на нее нашло, недоумевала я.

Я оглянулась вокруг. Слуги в ливреях носили между гостями подносы с устрицами, перепелиными яйцами и политыми липкими соусами кусочками мяса, и, если дамы молча отказывались от еды (ну как, скажите, можно было взять устрицу рукой в шелковой перчатке), мужчины, не переставая болтать, поглощали одну закуску за другой. При виде повисших на толстых пальцах капель соуса мне сделалось дурно, и даже шампанское не смогло привести меня в чувство.

Ни Стэнли, ни Виктории в толпе я не заметила. Везде, куда ни кинь взгляд, стояли одинаковые, словно размноженные под копирку, мужчины: черный фрак, галстук-бабочка, прилизанные волосы, хриплый голос и пронзительный смех.

Наналин продолжала смотреть на меня немигающим взглядом. Запах сигарного дыма вызывал у меня тошноту. Мне хотелось оказаться где угодно, только не здесь.

– Здесь так жарко, – провела я тыльной стороной ладони по лбу. – Простите, но мне надо присесть.

– Давай найдем тебе тень, – взяла меня под локоть Уиффи. – Отличное представление. Терпеть не могу этих карабкающихся наверх любой ценой. Поверь мне, я чувствую их за целую милю.

К счастью, Уиффи была вполне довольна собой и ничего не ждала от меня. Пробравшись сквозь толпу, мы подошли к расставленным по периметру лужайки стульям. Здесь, под сенью высоких буков, чувствовался освежающий ветерок.

Услышав донесшийся до меня знакомый звон серебряного колокольчика, я посмотрела налево и увидела стоящую под одним из буков Викторию. В проникающем сквозь его ветви мерцающем солнечном свете мне казалось, что сияние исходит от нее самой.

У меня перехватило дыхание. Она была самой красивой женщиной среди всех присутствующих и казалась мне чудесной незнакомкой, выражения лица которой я не могла прочитать. Она выглядела спокойной и счастливой, но внутри нее явственно бушевал ураган эмоций. Это было видно по ее улыбке и особому изгибу бровей, когда она поворачивалась к очередному поклоннику, никогда не останавливаясь ни на одном более секунды.

Сестра была окружена стайкой мужчин всех возрастов, жаждущих обратить на себя ее внимание, но, казалось, не замечала ни одного из них, постоянно оглядываясь на стоящих особняком, склонив головы друг к другу, мужчину и женщину. В их позе чувствовалась такая интимность, что мне захотелось отвести глаза в сторону.