Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 612)

Когда я спросил отца, как он отбирал людей из своей палатки, чтобы те ночью толкали застрявшие грузовики, и почему отец выбирал сам себя, он был сильно раздосадован. Он сказал, что автор все перепутал и что эта история не соответствует действительности. Правда, ранее он уверял меня, что это хорошая книга, которая вполне достоверна. Было такое ощущение, что в этой истории что-то – помимо ее правдивости или чего-то еще – глубоко его уязвило.

Однажды отец приехал ко мне повидаться и обратил внимание на мои книжные шкафы. «Тебе нужны все эти книги? – поинтересовался он. – Разве в библиотеке их нет?» Это был деликатный вопрос, словно эти книжные шкафы его озадачили, что, возможно, так и было. Но в то же время его вопрос прозвучал как своего рода предостережение. С тех пор мне всегда было немного стыдно за свои книги, потому что я чувствовал, что они – и я вместе с ними – чем-то его разочаровали. Впервые я взглянул на них его глазами: они казались мещанской демонстрацией собственнического духа. Когда отец умер, на его похоронах я встретил рослого африканца, недавно переехавшего в Австралию. Никто в нашей семье не знал, кто он такой. Он сказал, что пришел засвидетельствовать свое почтение к усопшему. Оказывается, мой отец в течение последних пяти лет оплачивал выставленные его семье счета за электричество. «Деньги, – говаривал мой отец, – как навоз. Копи их, и они начнут вонять. Разбрасывай их повсюду, и они дадут неплохой урожай». Когда в детстве я обратился к родителям с просьбой разрешить мне, подобно другим моим сверстникам, разносить газеты, они воспротивились. Я слышал, как они беседовали об этом – мама, бабушка и отец. Им не понравилось, как деньги пытались завладеть душой даже ребенка. Для них это граничило с оскорблением. То, что ребенок может работать, – это одно, но деньги, деньги, которые они считали силой, по своей природе неподвластной человеческому контролю, силой, стремившейся подчинить себе всех, кто им встречался на пути. К любым отношениям, которые превращались в основанную на деньгах сделку, по их мнению, следовало относиться с недоверием, как и к людям, которые делали что-то ради денег, действовали только ради денег и ставили свою потребность в деньгах выше всех прочих жизненных потребностей.

Мои родители были бережливы не только потому, что им приходилось расчетливо тратить деньги, но и потому, что они не видели смысла строить свою жизнь с целью обогащения. Представление о том, что любые отношения являются, так сказать, видом транзакции, как и идею монетизации различных аспектов жизни, они считали чем-то вроде эмоциональной или психической болезни. Честолюбие, как и деньги, для них были опасным искушением. Мама надеялась, что из меня выйдет хороший сантехник. Таков был наш мир. Не отличный сантехник и не успешный сантехник – оба этих прилагательных подразумевали, так сказать, избыточную гордыню или самонадеянность, способные в силу чванливости человека разорвать всепроникающие семейные узы и семейный долг или разрушить жизнь. Работа – это не более чем подручное средство, а об успешной карьере пусть пекутся американцы. Избавленный от всяческих амбиций и больших ожиданий, я был волен делать все, что хотел.

Я вовсе не хочу сказать, что они были глупы в отношении денег. Как говорилось в старой шутке, деньги хороши хотя бы из финансовых соображений. Это был аспект жизни, но не ее суть. Они были реалистами, а не идеалистами. «Вам не нужно имущество, сказал однажды отец, но вам нужны полезные вещи, которые работают». Они не путали деньги с жизнью и не хотели, чтобы их жизнь свелась к деньгам.

Под конец жизни отец, любивший держать под рукой немного наличности в конверте, спрятанном в ящике письменного стола, осознал, что деньги постоянно пропадали. Он заподозрил в воровстве девушку, которая приходила к нам убираться в доме. Полагая, что она нуждалась в деньгах больше него, он даже не делал попыток спрятать конверт и раз в неделю просил мою сестру восполнить его содержимое.

Возможно, такое его поведение было продиктовано страхом, порожденным некими более древними чувствами. На Тасмании было полно потомков разрушителей машин, бунтарей-свингистов[106], луддитов, чартистов, тред-юнионистов, лидеров восстания рабов и вождей маори, сосланных на Землю Ван-Димена[107], как называли когда-то остров, бывший, так сказать, ГУЛАГом Британской империи, – людей, объединенных безуспешными попытками найти общую идею для восстания против наступления капитализма, который перекраивал привычный им мир, а вместе с ним и их самих.

Моя бабушка по материнской линии, известная всем по прозвищу Подружка, однажды поведала мне, что в ее детстве старики рассказывали об Ирландии времен Великого голода[108] и как на их глазах наймиты английских землевладельцев, проживавших вне своих угодий, выселяли фермеров-арендаторов и их семьи и сжигали их дома. Эта история, казалось, не имела отношения к нашей семье; Подружку отличала гордыня до такой степени, что она настаивала, будто происходила от свободных поселенцев, а не от каторжан.

И тем не менее как-то раз она начала рассказывать мне о капканах на людей, которые расставлялись для беглых каторжников; ее дед видел их, когда работал констеблем. Она на удивление мало рассказывала о его работе в полиции, хотя ей были свойственны подробные рассказы обо всем на свете. Но нет, в ее памяти остался только коварный капкан на человека – вроде гигантского капкана для кроликов, похожего на акулью пасть с двумя челюстями и железными зубьями высотой до бедра, спрятанного в кустарнике вдоль троп, излюбленных беглыми каторжниками. Покрытый папоротником и древесным мусором, капкан для человека захлопывался, когда его натянутое железо пружинило, разрывая бедро или икру беглеца, как лапку бедного кролика, раздирая мясо и ломая кости. Жертва была обречена лежать в агонии, пока ее не находили, иногда мертвой, иногда живой, и попавшему в капкан суждено было остаться на всю жизнь калекой или помереть от инфекции.

Расчувствовавшись, Подружка рассказала, что ее дед однажды обнаружил человека, попавшего в ловушку на полуострове, и у нее на глазах выступили слезы. Проявление эмоций не было в характере Подружки: даже в детстве мне это казалось необычным. Ее деда звали Эдвард Грин. Она знала его с детства. Подружка стыдилась Безумца Неда, как она его называла. По ее словам, он сквернословил и отличался грубыми манерами. Ближе к концу жизни Подружка призналась мне, что, по ее мнению, Безумец, возможно, и сам был каторжником. При проверке архивных данных выяснилось, что он никогда не служил констеблем. Он был предан суду, признан виновным, вместе с тремя другими подельниками, в избиении палкой человека в Уэстмите, Ирландия, и приговорен к пожизненной ссылке на Земле Ван-Димена. Ирландские газеты того времени сообщали, что он и еще трое других были сосланы туда за то, что принадлежали к группе «Белых ребят».

«Белые ребята» были тайной сектой, члены которой по ночам красили лица белой краской, надевали белые рубахи и отправлялись защищать сельскую бедноту от политики огораживания, взимания десятины, низких зарплат и выселений, поджигая дома землевладельцев и иногда убивая их и полицейских. Их насилие имело свои последствия, ограничивая наихудшие проявления власти землевладельцев, не проживавших в Ирландии. Но оно также сопровождалось значительным насилием со стороны государства. Были приняты законы о запрете «Белых ребят», которые стали жертвой жестоких репрессий, а многие из них были отправлены на виселицу (4). Услышав эту информацию, Подружка напряглась. Она отрицала все, что знала, и стала уверять, что этого не может быть и что ее дед никогда таким не был. По ее словам, у нее просто наступило помутнение рассудка, когда она рассказывала мне такие вещи.

В насилии нет ничего, чем можно гордиться, оно дает метастазы и распространяется, как раковая опухоль. И в моей семье это передалось по наследству от бабушки, которая какое-то время сама была довольно жестокой, и от некоторых ее сестер, которые были известны тем, что без всякой причины лупили своих детей. И я вспомнил, как Подружка, рассказывая мне историю о ловушке для людей, начала плакать из-за жестокости этого способа охоты на беглых, и, возможно, озадаченная тем, какая странная эта жизнь, и какие длинные она отбрасывает тени, которые все еще формировали ее характер, и сколько еще в ее жизни осталось вопросов, на которые она не в силах ответить, покуда я, одиннадцатилетний ребенок, сбитый с толку и настороженный тем, чего я пока не мог понять, продолжал с удивлением глядеть на свою бабушку, которая, как я помнил, никогда не плакала.

Много лет спустя пожилая родственница семьи, тетушка Блоссом, рассказала, как семья Подружки въезжала в деревню Сорелл на своей повозке, а дети пекаря бежали позади, повторяя дразнилку: «Ползуны… ползуны». Ползун. Старое словечко из лексикона каторжников, обозначающее каторжника. Престарелые братья и сестры Подружки иногда приходили к нам домой, и разговор заходил о семьях землевладельцев, как будто мы были такой семьей, хотя на самом деле мы были никем. Двоюродный дедушка Малышок, который играл на пианино в «Голубом доме», знаменитом борделе Мамаши Дуайер в Саламанке[109], рассказывал о них, об истинных свободных поселенцах – В—, Б— и К—, идиотских потомках английской знати, живших на равнинных угодьях, отнятых у вырезанных ими аборигенов, которые издавна охотились там на кенгуру, и превративших их в огромные овцеводческие фермы, пригнав туда свору каторжников-рабов, которые работали на тех фермах и делали свободных поселенцев неприлично богатыми – как будто они были их закадычными друзьями, хотя, как заметил один из моих братьев, они бы не помочились на нас, даже если бы мы были объяты пламенем.