Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 570)

Хартман понимал, что Краль допускает серьезную тактическую ошибку, все еще недооценивая этого Радока. Мозг лейтенанта, ища выход из создавшегося положения, работал с головокружительной скоростью. В его планы никак не входило лишиться жизни, да еще от рук такого человека, как Краль. Хартман сам, и только сам будет определять, где и каким образом должен быть разыгран последний акт его жизни.

Потом лейтенант снова подумал о Радоке, человеке, которого он ненавидел так же, как Краля. Радоку крупно повезло, но ведь это еще не конец всей этой истории. Хартман начинал сознавать, что этот человек гораздо сильнее, чем он думал сначала, и был теперь твердо уверен в том, что одному Бертольду с ним не справиться.

Но своих мыслей лейтенант не стал высказывать вслух: Краль сам быстро все поймет. Он произнес лишь:

– Вам нужна эта девушка? Я могу сдать ее вам.

– Это было бы чудесно, – откликнулся Краль со столь же не обязательной в данной ситуации иронией, как избыток содового лимонада в летнем пиве.

– Она в том сомнительной репутации отеле около «Пратера». Там, куда обратились вы. Мне кажется, вы нечасто делаете такие звонки.

По лицу Краля Хартман понял, что сделал правильный ход. Вернувшись из Клостернейбурга, оберштурмбаннфюрер, разъяренный из-за убийства Майера, обрушился на лейтенанта, отыскивая любой, самый маленький предлог, чтобы обвинить его черт знает в чем. Непонятно, почему он так поступает: ведь Хартман сам явился к нему, не стал скрываться.

Хартман знал, что, выдавая Фриду, он использует последний свой шанс. Она – единственная, кто в состоянии убедить Краля в его невиновности. Ее ненависть к Хартману так сильна, что в ней не сможет усомниться даже такой подозрительный человек, как Краль.

– Она – ничто для меня, – проговорил Хартман. – Скажу честно: я держал ее подальше от вас лишь затем, чтобы спасти свою шкуру. Это – моя единственная вина. Признаю, я был дураком, когда влюбился в нее и пытался защищать ее перед вами четыре года назад. Но за эту ошибку я дорого заплатил. И еще: я никогда не был двойным агентом, всегда работал только на вас. Это – святая правда.

Краль улыбнулся. Той же улыбкой, какой Хартмана обучили в разведывательной школе в Бернау. Лейтенант как бы увидел в зеркале свое собственное отражение. Да, они одного поля ягоды. Но было между ними и отличие: Хартман знал, когда надевать эту маску.

– Придумано неплохо, хоть и звучит не столь уж убедительно, – произнес Краль. – Мы, конечно, поищем эту девку.

Глава 23

Эсэсовские ищейки вернулись из отеля «Парадиз» с пустыми руками. Хартман понял: эта подлая девка сбежала. Возмущение мадам Фло да синяки на голове Дагмар – вот и все, о чем смогли доложить агенты.

Все пропало, подумал Хартман. Полетело ко всем чертям. Но он сумел скрыть от Краля свое настроение даже тогда, когда тот ударил его, все еще привязанного к стулу, по левой скуле.

Звонок телефона спас Хартмана на время от дальнейших истязаний. Взглянув косо на лейтенанта, Краль поднял трубку. Послушал немного, и его лицо просветлело.

– Отлично, – сказал Краль. – Немедленно доставьте его сюда. Я жду.

Он положил трубку и облегченно вздохнул. На лице появилось самодовольное выражение.

– Что, хорошие новости? – спросил Хартман.

Наручники въелись ему в руки, он сидел скрючившись, но признавать своего поражения все же не собирался.

– Новости не просто хорошие, а замечательные! Они схватили Радока в Винер-Нейштадте. Служба СС уже везет его сюда. Осталось всего несколько часов, и мы расставим все точки над i. Я думаю, твой друг Радок просветит нас насчет того, где находится сейчас твоя пропавшая подружка. Так что в твоих же интересах не лгать мне больше.

Вот теперь Хартман осел в кресле. Казалось, ему уже ничего не поможет. Единственное, на что он еще надеялся после возвращения эсэсовцев из отеля «Парадиз», так это на то, что Краль обратится к нему за помощью в поимке инспектора Радока. Невзирая на все недоверие, которое питал к нему оберштурмбаннфюрер. Но теперь рухнула и эта последняя надежда.

– Я вижу, что это окончательно подкосило тебя и ты понял наконец, что положение твое безнадежно. А знаешь, мне почти жаль тебя. Такие люди, как мы с тобой, не должны допускать, чтобы различные буржуазные эмоции – скажем, та же любовь – становились на их пути. Признаюсь, однако, что я испытываю чувство привязанности к своей маман, что сходно в какой-то мере с этими дешевыми эмоциями. Во всем остальном же я безгрешен. Мне известно, что ты вменил себе в обязанность выявлять мои слабые места, так же, как я – твои. И если ты вел свое расследование умело, то для тебя не секрет, что в чем в чем, а уж в излишней эмоциональности меня не упрекнешь. Единственное, что позволяю я в этом плане, – это заботиться о моей родительнице. Ну да ты и сам пронюхал это. Надоедливая же она родительница, замечу я, – моя мать! Как видишь, у меня нет от тебя тайн.

Хартману вдруг захотелось, чтобы все это скорее закончилось. Тело болело, душа была пуста. Его предали. Никто его не понимал, и он остался совсем один. Его охватила жалость к самому себе – чувство, которому он не позволял овладевать собой с тех пор, как его мать привела в дом гостя как раз в день его рождения. Она забыла, что обещала устроить ему маленький праздник после работы. И даже на следующее утро его жалобное лицо не возымело на нее никакого действия. Безразличие – вот был ее подарок к его десятилетию. И он поклялся, что никогда в жизни не допустит больше, чтобы жалость к себе одерживала над ним верх. Не станет поддаваться этим бессмысленным эмоциям.

И вдруг теперь, в последние моменты своей жизни, он снова ощутил горечь. Подходящая преамбула к смерти!

– Да, мне почти жаль тебя, – продолжил Краль. – Ты был неплохим оперативным работником. Пожалуй, лучшим из тех, кто был у меня. Вот почему я сквозь пальцы смотрел на твои маленькие грешки. Но ты повернул против меня. Обманул меня. И тем накликал на себя беду. Когда пастушечья собака начинает грызть скотину, ее убивают. Я уверен, что ты понимаешь логику этого. В конце концов, ты же сам убрал достаточно много людей, которые отведали метафорических барашков – тех, кто выступал против рейха или нарушал святость порядка.

«Неужто я и в самом деле занимался этим? – удивился Хартман. – Уничтожал бешеных собак? Например, таких олухов, как те, в Клагенфурте? И, взорвав их так, что они разлетелись на мелкие кусочки, я защищал святость порядка?»

Еще со времен кадетской школы в Бернау главным в его жизни стала служба, потому что она была неотъемлема от порядка, какого он не видал в своей личной жизни.

Да, Краль прав, решил Хартман. Если отбросить напыщенные фразы, то он верно говорил о долге и порядке. Все это более свято, чем жизнь одного человека.

– Согласен с вами, – признал неохотно Хартман.

Он произнес это, потому что просто надо было что-то сказать. Лейтенант не чувствовал угрызений совести, не ощущал искреннего раскаяния и не собирался исповедоваться в своих грехах. Он лишь констатировал факт.

– Я в этом и не сомневался. Уверен, что ты осознал свою ошибку и готов заплатить за нее. Вот это-то и вызывает к тебе некоторую жалость с моей стороны. Ты должен понимать меня. Ты попался на этих эмоциях. Поддался этой гнусной еврейке, которая тебя же потом и бросила. Я готов поверить в то, что она обманула тебя, удрав из отеля. Для этого достаточно было посмотреть на твое лицо, когда адъютант вернулся ни с чем. Ты не очень хороший актер. И не сумел скрыть горечь потери. Ты осознал всю нелепость, всю абсурдность того, что произошло с тобою.

Закончив на этом обвинительную речь, Краль в ожидании прибытия Радока в сопровождении эсэсовцев и Бертольда углубился в чтение ночных рапортов венского отделения. Хартман, предоставленный своим мыслям, задремал, сидя на стуле. Однако вскоре его разбудил громкий шум, и он так и не понял, удалось ли ему заснуть, или нет.

В дверь стучали, из-за нее доносились протестующие вопли. Голос был знаком. Хартман окончательно проснулся, и у него снова появилась надежда. И подал ее этот голос. Возмущался вовсе не тот человек, которого они ждали.

Но Краль ничего не заподозрил. Подняв голову от бумаг, он крикнул с довольной ухмылкой:

– Войдите!

Дверь распахнулась. В проеме показались эсэсовцы в черной униформе, послышалось шарканье ног и раздался рев – оглушительный и требовательный:

– Отпустите меня, выродки! Сейчас вы сами увидите, что ошиблись!

Один из эсэсовцев, с толстой верхней губой, выступил вперед.

– Сержант Обермайер, господин подполковник! Мы доставили арестованного. – Он отсалютовал фашистским приветствием и щелкнул каблуками.

В комнату, с двумя солдатами по бокам, влетел Бертольд, облаченный в форму рядового вермахта.

– Краль, ради бога, скажите этим олухам, кто я такой!

Из его носа лила кровь, голос у него был как у сильно простуженного человека.

Сержант СС бросил ироничный взгляд в сторону Краля.

– Он болтал нам то же самое всю дорогу до Вены.

Краль безмолвно откинулся на спинку кресла. Он хватал воздух ртом, безуспешно силясь что-то сказать.

– Утверждал, – продолжал сержант, – будто он из гестапо и что это вы послали его на этот поезд.

Один из эсэсовцев фыркнул от сдавленного смеха.