Лен Дейтон – Лондонский матч (страница 19)

– Ах, Бернд! Поцелуй меня, дорогой. Почему ты так мучаешь свою тетю Лизл? Я качала тебя на коленях в этой самой комнате, когда ты еще не умел ходить.

– Да, я знаю, но я не мог уйти оттуда, Лизл. Это моя работа.

Она поиграла ресницами, как молодая актриса.

– Когда-нибудь и ты состаришься, дорогой. И тогда поймешь, что это такое.

Глава 6

Рождественское утро. Западный Берлин – как город-призрак. Я вышел на улицу, и меня поразила тишина. На Кудамм совсем не было движения, и, хотя неоновые вывески и огни магазинов светились, на широких тротуарах не было видно ни души. Я думал об этом городе на всем пути до Потсдаммерштрассе.

Потсдаммерштрассе – это главная улица района Шонеберг, широкая и прямая. Она называется в начале Хауптштрассе и идет на север к Тиргартену. Здесь вы можете найти все, что хотите, и еще больше вещей, встречи с которыми желали бы избежать. Здесь чудные магазины, маленькие кафе с восточной кухней и шикарные дома – постройки девятнадцатого века, которые считаются национальным достоянием. Здесь стоит дворец в стиле необарокко – так называемый Народный суд – Volksgerichtsof, где гитлеровские судьи выносили смертные приговоры по две тысячи в год. Многие люди были казнены только за то, что рассказывали невинные антинацистские анекдоты.

Теперь в залах Народного суда было пусто и раздавалось громкое эхо. Там размещались службы четырех держав-союзниц, которые контролировали авиационное сообщение между Берлином и Западной Германией. А за Народным судом начиналась улица, где жил Ланге. Из его квартиры на верхнем этаже открывался вид на соседние улицы. «Ланге» это не фамилия и не имя. Так этого американца прозвали за большой рост, «ланге» по-немецки означает длинный. Его настоящее имя было Джон Коби. Его отец был литовцем, и он решил, что фамилия Кобилунас слишком длинна для будущего американца, которому предстоит завоевать рынок в Бостоне.

Дверь с улицы вела на мрачную лестницу. Окна на каждой лестничной площадке были заколочены досками. Было темно, лестница освещалась только тусклыми лампочками, защищенными от вандализма прохожих проволочными сетками. На стенах не было никаких украшений, только всякого рода надписи. На верхнем этаже дверь одной из квартир была недавно выкрашена в светло-серый цвет, на ней красовалась новая пластмассовая кнопка звонка и табличка: «ДЖОН КОБИ, ЖУРНАЛИСТ». Дверь открыла миссис Коби и провела меня в ярко освещенную и хорошо обставленную квартиру.

– Ланге был очень рад, что вы позвонили, – прошептала она. – Просто чудесно, что вы решили к нам зайти. Он очень расстроен. Приободрите его немного.

Это была невысокая хрупкая женщина с бледным лицом, какое бывает у всех берлинцев с наступлением зимы. У нее были ясные глаза, круглое лицо и челка, спускающаяся до самых бровей.

– Я попытаюсь, – пообещал я, проходя к Ланге.

Это была захламленная комната, типичная для писателя или журналиста. Здесь были набитые книгами шкафы, письменный стол со старой пишущей машинкой, а на полу свалены в кучу книги и газеты. Но Ланге уже давно не был профессиональным писателем, и даже в бытность его журналистом он не был человеком, который обращается к книгам как к последнему прибежищу. Впрочем, Ланге никогда и не был журналистом. Он был много лет уличным репортером, который достает факты из первых рук и домысливает то, что находится за фактами. Так же, как и я.

Мебель была старинная, но недорогая, какую можно найти на распродажах или чердаках – случайное смешение всех типов и стилей. В углу комнаты когда-то стояла большая печь, и стены там были облицованы старым бело-голубым кафелем. Эти старинные кафельные плитки сейчас ценились очень высоко, но они были накрепко прикреплены к стене. Мне показалось, что все ценное, но не прикрепленное таким образом, уже продано.

На нем был шелковый красно-золотой халат, а под ним – серые фланелевые брюки и хлопчатобумажная рубашка на пуговицах, которую сделали популярной фирма «Братья Брук». Его галстук был цветов лондонского «Гаррик-клуба», где обычно встречаются актеры, газетчики и адвокаты. Ему было за семьдесят, он был худощав и высок, и в нем ощущалось что-то такое, что делало его моложе. Чисто выбритый и аккуратно причесанный. У него был выдающийся костистый нос и зубы, слишком неровные и желтые, чтобы быть ненатуральными.

Я вовремя вспомнил манеру Ланге здороваться, он бил с размаху по ладони, как это делали немецкие крестьяне, когда скрепляли торговую сделку по продаже свиней.

– Веселого Рождества, Ланге, – приветствовал я.

– Рад тебя видеть, – сказал он, отпуская мою руку.

Мы виделись в последний раз в другом месте, в квартире над булочной.

Его американский акцент был очень заметен, словно он только вчера приехал. А Ланге жил здесь гораздо дольше своих соседей. Он приехал сюда как репортер еще до того, как Гитлер пришел к власти в 1933 году, и оставался здесь до момента, когда Америка вступила во Вторую мировую войну.

– Кофе, Бернард? Он уже готов. Или вы предпочитаете стакан вина? – спросила Герда Коби, забирая мое пальто. Она никогда не называла меня Берни, несмотря на то, что знала меня ребенком. Мне кажется, что она охотно обращалась бы ко мне «герр Сэмсон», если бы не ее муж, которому она следовала во всем. Она была гораздо моложе Ланге и все еще оставалась хорошенькой. Она была оперной певицей, известной во всей Германии. Они встретились в Берлине, когда он в 1945 году возвратился туда с американской армией.

– Я не завтракал. Чашка кофе – это было бы великолепно.

– Ланге, а ты?

Он посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом и ничего не ответил. Она пожала плечами и сказала, обращаясь ко мне:

– Он хочет вина. Никак не может это бросить.

Она выглядела слишком хрупкой для оперной певицы, но афиши на стенах пестрели ее именем в операх Вагнера, в «Фиделио» Бетховена, в берлинской Государственной опере и в мюнхенской постановке оперы Генделя «Израиль в Египте», которая подверглась «ариизации» и шла под другим названием – «Неистовство монголов».

– Но сегодня Рождество, жена. Дай нам обоим вина.

Он не улыбнулся, и она тоже. Это был обычный стиль их общения.

– Мне немного вина в кофе, – сказал я. – Я буду сегодня долго за рулем. А потом мне нужно в Главное управление полиции подписать кое-какие документы.

– Присаживайся, Берни, и расскажи, что ты тут делаешь. Последний раз, когда мы виделись, ты был в Лондоне, женатый и с детьми.

Он говорил громко и несколько невнятно, в манере Боггарта.

– Я здесь по делам всего на пару дней.

– О, разумеется, – заметил Ланге. – Надо кое-что узнать, собрать в кучу и снова отправляться в свою контору.

– Дети, наверное, уже большие, – сказала миссис Коби. – Вы должны были быть с ними сейчас дома. Они заставили вас работать в Рождество? Это ужасно.

– Любимое занятие моего босса.

– И у вас нет профсоюза, который бы за тебя заступился? – сказал Ланге.

Он не любил департамент и не упускал случая плохо отозваться о людях, которые работали в лондонском Центре.

– Это верно, – сказал я.

Мы сидели и говорили о пустяках минут пятнадцать, а может быть, и полчаса. Мне требовалось какое-то время, чтобы приспособиться к резкому, жесткому стилю Ланге.

– Все еще работаешь на департамент, да?

– Больше нет.

Он игнорировал мой отрицательный ответ, прекрасно понимая, что ему грош цена.

– Ну, а я страшно доволен, что вовремя выбрался оттуда.

– Ты был первым, кого мой отец завербовал в Берлине, по крайней мере, так говорят.

– И они правы. Я благодарен ему. В 1945 году мне не терпелось распрощаться с газетным делом.

– А что в нем плохого?

– Ты слишком молод, чтобы помнить. Они одевали корреспондентов в красивую форму, вешали знак «Военный корреспондент», а потом эти болваны из армейского департамента печати приказывали нам, что надо и что не надо писать.

– Но только не тебе, Ланге. Никто не мог приказывать тебе, что надо писать.

– Нет, мы не могли спорить с ними. Я жил в квартирах, которые принадлежали армии, я ел армейские пайки, ездил на армейских автомобилях и на их бензине и тратил армейские оккупационные деньги. Конечно, они нас держали за яйца.

– Они старались помешать Ланге встречаться со мной, – сказала миссис Коби с негодованием.

– Они пытались запретить всем солдатам союзников говорить с немцами. Они старались навязать всем солдатам эту идиотскую недружественную доктрину. Вы можете представить, как я напишу материалы в прессу, не общаясь с немцами? В армии все были недовольны, потому что, когда наш солдат пытался похлопать девочку по попке, он слышал окрик: «Нельзя!» Тогда даже армейские медные лбы поняли, насколько идиотской была эта доктрина.

– Все было ужасно в 1945 году, когда я встретилась с Ланге, – сказала Герда Коби. – Мой прекрасный Берлин был неузнаваем. Вы слишком молоды, Бернард, чтобы это помнить. Всюду громадные кучи развалин. Во всем городе ни одного дерева и ни одного кустика. Тиргартен словно пустыня. Все, что могло гореть, сгорело дотла. Все каналы и реки были забиты хламом и железом, сваленным туда, чтобы можно было проехать по дорогам. Над городом висел запах смерти, вонь из каналов была еще страшнее.

Эти взволнованные воспоминания – они были так необычны для нее. Она внезапно умолкла, будто ее что-то остановило. Потом встала и налила мне чашку кофе из термоса, а мужу стакан вина. Я подумал, что он уже выпил немного до моего прихода.