Лен Дейтон – Лондонский матч (страница 20)

Кофе был в красивой чашечке, которая вмещала не более одного глотка. Я с благодарностью его выпил. Я не мог начать день, не выпив кофе.

– Die Stunde Null – час ноль по-немецки. Мне не нужно было объяснять, что это значит. Когда я приехал сюда в 1945 году, Берлин выглядел так, будто настал конец света.

Ланге почесал голову, не нарушая аккуратной прически, и продолжал:

– И в этом хаосе я должен был работать. Никто из армейских ребят и никто из так называемого Военного правительства не знал города. Половина из них даже не знала немецкого. Я работал в Берлине до самого 1941 года и мог восстановить некоторые старые контакты. Я восстановил почти всю сеть агентов, которую наладил на Востоке твой отец. Он был умница, твой отец, и знал, что я выполню все, что ему обещал. Он сделал меня своим помощником, и я объяснял армейским корреспондентам, где можно и где нельзя носить знак «Военный корреспондент».

Он засмеялся:

– Боже мой, они просто с ума сходили от меня и от твоего отца. Американская армия выражала недовольство разведкой Эйзенхауэра. А твой отец имел прямой выход на Уайтхолл и всегда имел на руках козырного туза.

– А почему ты поехал в Гамбург? – спросил я.

– Я пробыл здесь слишком долго, – ответил он и отпил немного ярко-красного вина.

– А как долго после этого Брет Ранселер выполнял свою миссию по отысканию доказательств?

– Не говори мне об этом подонке. Брет был просто младенцем, когда приехал сюда, чтобы «рационализировать управление».

Ланге саркастически выделил два последних слова и продолжил:

– Он был лучшим другом Кремля, лучше всех, кто когда-нибудь у них был, и я в свое время напишу об этом.

– В самом деле? – спросил я.

– Иди в архивы и посмотри… А еще лучше иди на «желтую подводную лодку».

Он улыбнулся и посмотрел на меня, чтобы увидеть, насколько я удивлен его осведомленностью.

– «Желтая подводная лодка» – я слышал, что они так называют большой компьютер в лондонском Центре.

– Я не знаю…

– Конечно, не знаешь, – сказал Ланге. – Ты же не работаешь больше в департаменте, а приехал сюда, чтобы руководить концертом с рождественскими гимнами для британского гарнизона.

– А что делал Брет Ранселер?

– Делал? Разрушил три сети, которые я наладил в русской зоне. Пока не появился он, все шло нормально. А он все время вставлял палки в колеса и требовал моего перевода в Гамбург.

– А какие он давал по этому поводу объяснения? – настаивал я.

– Брет не давал никаких объяснений. Ты же его знаешь. Никто не мог его остановить. Брет тогда был у нас временно, но у него была бумага из лондонского Центра, которая позволяла ему делать все, что он хотел.

– А что делал мой отец?

– Твоего отца уже здесь не было. Они убрали его отсюда прежде, чем появился Брет. Мне было некому жаловаться, и это было частью плана.

– Плана? А что предполагалось в отношении тебя?

– Отстранить от дел. Я был единственным в Берлине, кто получал хороший материал от русских. У меня был парень в Карлсхорсте, который каждый день передавал мне информацию из офиса русской комендатуры. Трудно было бы придумать что-нибудь получше.

– И его остановили?

– Он был первым, кого мы потеряли. Я хотел передать американской армии все, что имел, но Брет меня опередил. Я нарвался на холодный прием. И у меня там совсем не было друзей. Поэтому я и загремел в Гамбург, как этого и хотел лондонский Центр.

– Но ты же там не остался.

– В Гамбурге? Нет, я не остался в Гамбурге. Мой город – это Берлин, сэр. Я поехал в Гамбург, только чтобы дослужить до отставки и уйти. Брет Ранселер добился того, что ему было нужно.

– А что ему все-таки было нужно?

– Показать нам, какой он крепкий орешек. Он денацифицировал берлинский офис и разрушил нашу лучшую сеть. Он так и называл это – «денацификация». А что он думал? Кого, к черту, мы могли найти, кто бы рисковал своей головой, воруя секреты у русских социалистов, коммунистов и левых либералов? Мы должны были использовать бывших нацистов, только они были профессионалами. К тому времени вернулся твой отец и пытался собрать разбросанные осколки. Брет читал философию в каком-то колледже. Твой отец хотел, чтобы я снова работал с ним. Но я сказал: «Нет». Я и в самом деле не хотел больше работать на лондонский Центр. И потом Брет мог снова вернуться и выпереть меня еще раз. Нет, сэр.

– Это была моя ошибка, Бернард, – сказала миссис Коби. Она снова произносила мое имя так, будто оно было ей незнакомо. А может быть, она как немка чувствовала себя неудобно в обществе американских и британских друзей Ланге.

– Нет, нет, нет, – сказал Ланге.

– Это все мой брат, – настаивала она. – Он пришел с войны такой слабый. Он был ранен в Венгрии перед самым концом. Ему некуда было деваться. Ланге позволил ему жить с нами.

– Ну! – сердито буркнул Ланге. – Оставим в покое Стефана!

– Стефан был отличный мальчик, – сказала она проникновенно, как бы упрашивая его.

– Стефан был ублюдок, – возразил Ланге.

– Ты же не знал его до этого… Боль, непрерывная боль заставляла его быть таким. Но до того, как он ушел на войну, это был добрый и мягкий мальчик. Гитлер погубил его.

– О, конечно, виноват Гитлер, – сказал Ланге. – Так теперь говорят все. Всюду видят ошибки Гитлера. Что бы делали немцы, если бы не могли обвинять во всем нацистов?

– Он был прекрасный мальчик, – сказала миссис Коби. – Ты никогда не знал его.

Ланге сардонически рассмеялся и сказал:

– Нет, я никогда не знал прекрасного мальчика по имени Стефан, это уж точно.

Миссис Коби, обращаясь ко мне, сказала:

– Ланге выделил ему спальню. В то время Ланге работал на ваших людей. У нас была большая квартира в Тегеле у самой воды.

– Он приходил туда, – сказал Ланге. – Берни был там много раз.

– Конечно, вы приходили, – кивнула миссис Коби. – И вы никогда не встречали моего брата Стефана?

– Я не уверен.

– Берни не помнит Стефана, – сказал Ланге. – Берни был почти ребенком, когда Стефан умер. И в течение многих лет Стефан почти не покидал эту проклятую спальню!

– Да, бедный Стефан. Его жизнь была так коротка, а время летит так быстро, – проговорила миссис Коби.

Ланге обратился ко мне:

– Моя жена считает: причина всему та, что Стефан служил в войсках СС. Но в те времена немцы были чертовски заняты тем, как бы достать немножко картофеля и накормить свою семью. И никого не интересовал послужной список соседа.

– Нет, интересовал, – возразила миссис Коби. – Я немка. Люди говорят мне то, что никогда не скажут вам или любому американскому или британскому офицеру. И есть взгляды и намеки, которые может понять только немец.

– Стефан был в СС, – сказал с презрением Ланге. – Он был майор… Как они там называли в СС майора? Обергруппенфюрер?..

– Штурмбаннфюрер, – терпеливо поправила его миссис Коби.

Ланге, конечно, знал, как назывался майор в войсках СС, и он нарочно выбрал слово, которое звучало для его слуха громоздко и комично.

– Они выбрали Стефана, потому что одно время он был адъютантом в штабе Зеппа Дитриха.

– Ну, – сказал Ланге, – он там и был-то всего две недели. Он – артиллерист.

– Они хотели, чтобы Стефан дал показания на суде над генералом Дитрихом, но он был слишком слаб, чтобы идти туда.

Казалось, этот спор у них длится бесконечно и превратился в ритуальное действие, причем обязательно в присутствии третьего лица.

– Твоему брату не повезло, потому что он служил в дивизии, которая носила имя Адольфа Гитлера. Если бы он был в другой дивизии СС, например в «Принц Еуген» или в кавалерийской дивизии «Мария Терезия», он не привлекал бы такого внимания.

Он улыбнулся и выпил еще кроваво-красного вина.

– Выпей стакан вина, Берни, – сказал он. – Сливовое вино, его делает Герда. Оно превосходно.

– Люди бывают так жестоки, – сказала миссис Коби.

– Она имеет в виду всех этих знаменитых «либералов», которые вылезли изо всех щелей, когда Германия проиграла войну.