Лен Дейтон – Лондонский матч (страница 15)

– У немцев в языке есть слово, которое означает результаты слишком больших стараний, – сказал Сайлес, который никогда не знал, где ему надо остановиться. – Schlimmbesserung, что означает улучшения, в результате которых получается только хуже.

Он улыбнулся и потрепал меня по плечу. Сайлес снова стал «Дядюшкой Сайлесом».

Глава 5

– Зачем вообще ехать в Берлин? – возмущенно спросил я Дики. Я был дома, мне было тепло и удобно, и я предвкушал радости Рождества.

– Будьте благоразумны, – ответил Дики. – Они вытащили тело этой женщины, Миллер, из канала Гогенцоллерн. Мы не можем оставить это дело на берлинских колов. И нам надо ответить на множество вопросов. Зачем ее похитили? И кто вызывал «скорую помощь»? И куда, к чертям, ее везли?

– Но ведь Рождество, Дики!

– Неужели? – Он разыграл удивление. – Тогда тем более. Это дополнительные трудности в любом деле, которое должно быть сделано.

– А вам не известно, что у нас в Берлине есть свое подразделение? – саркастически спросил я. – Почему Фрэнк Харрингтон не может сам с этим справиться?

– Не брюзжите, старина, – сказал Дики, который, как я понимал, наслаждался мыслью испортить мне Рождество. – Мы покажем Фрэнку, как важна для нас эта операция, именно тем, что пошлем вас. Тем более что допрашивали ее вы. Мы не можем так внезапно переложить все это на берлинскую полицию. Они скажут, что мы сваливаем на них это дело из-за наступающего Рождества. И будут правы.

– А что говорит Фрэнк?

– Фрэнка нет в Берлине. Он уехал на все рождественские дни.

– Он должен был оставить номер контактного телефона, – сказал я безнадежно.

– Он уехал к каким-то родственникам в Шотландию. Там прошли сильные штормы, и телефонная линия вышла из строя. И не говорите мне, что я могу его отыскать с помощью местного полицейского. Фрэнк ответит полицейскому, что у него в Берлине есть заместитель и тот на месте. Нет, вы должны поехать, Бернард. Я сожалею, но это так. И, помимо всего прочего, вы не женаты.

– Черт возьми, Дики, у меня же дети, а няня уехала на Рождество к родителям. И я не на службе в режиме полной готовности. Я планировал сделать массу вещей за этот праздник.

– С великолепной Глорией, несомненно. Могу себе представить, какие вещи вы запланировали, Бернард. Не повезло, но это критическая ситуация.

– С кем я провожу свое Рождество, это мое личное дело, – ответил я с обидой.

– Конечно, старина, но позвольте мне заметить, что это вы внесли личную окраску в этот разговор. Не я.

– Я позвоню Вернеру, – сказал я.

– Обязательно. Но все равно вы должны поехать. Вас знают в Федеральном ведомстве по защите конституции. Я не могу сейчас заниматься бумажной волокитой, чтобы получить согласование на какую-нибудь другую кандидатуру, кто будет с ними работать.

– Понимаю, – ответил я.

Вот это была, без сомнения, подлинная причина. Дики признал, что не хочет пойти в офис всего на пару часов, чтобы готовить бумаги и звонить.

– А кого вместо вас я могу послать? Скажите, кто может поехать и справиться с этим?

– Насколько я понимаю, надо поехать только для того, чтобы опознать тело.

– А кто еще может это сделать?

– Любой из Федерального ведомства, входивший в группу задержания.

– Это будет прекрасно выглядеть в документации. Разве не так? – сказал Дики с иронией. – Ведь по документам мы не имеем никаких отношений с местной полицией. Даже координационный отдел подвергнет это сомнению.

– Но ведь это труп, Дики. Пусть он полежит в леднике до конца праздников.

На другом конце провода послышался глубокий вздох.

– Вы все крутитесь, Бернард, но ведь вы на крючке, и сами знаете это. Мне жаль расстраивать ваше маленькое уютное Рождество, но я ничего не могу поделать. Вы должны поехать, и все тут. Билет заказан, а наличные и все прочее будут присланы с курьером из службы безопасности завтра утром.

– О’кей, – сказал я.

– Дафни и я будем рады принять у нас ваших детей, вы же знаете. Глория тоже может приехать, если захочет.

– Спасибо, Дики, я подумаю об этом.

– Она будет в безопасности со мной, Бернард, – сказал Дики, не делая даже попытки скрыть грязный намек. Он всегда похотливо поглядывал на Глорию. Я знал это, и он знал, что я это знаю. Я думаю, что и Дафни, его жена, тоже все знала. Я повесил трубку, не попрощавшись.

И вот, в канун Рождества, когда Глория поселилась с моими детьми и отправила их пораньше в постель, чтобы Санта-Клаус мог действовать спокойно, я стоял и наблюдал, как берлинские полицейские стараются поднять лебедкой из воды разбитый автомобиль. Это не был собственно Гогенцоллерн-канал. Дики перепутал. Это было в Хакенфельде, индустриальной части города, где протекала река Хафель, недалеко от места, где она впадает в Гогенцоллерн.

Здесь Хафель расширяется и превращается в озеро. Было очень холодно, и полицейский доктор настоял, чтобы водолазам дали двухчасовой перерыв. Инспектор полиции попытался было спорить, но в конце концов мнение доктора победило. И теперь лодка с водолазами исчезла во тьме, а я остался в обществе полицейского инспектора. Двое полицейских, оставленных для охраны, зашли за машину с электрогенератором, который гудел не переставая. Полицейские электрики установили прожекторы у края воды, чтобы осветить место работы команды с лебедкой, и все это было очень похоже на ночную съемку фильма.

Я перешагнул через сломанное ограждение – там, где автомобиль упал в воду. Глядя вниз с края набережной, я смог различить сквозь нефтяную пленку смутные очертания автомобиля. Тросы лебедки держали его в подвешенном состоянии. И все же автомобиль выиграл схватку. Один из тросов лопнул, и первая попытка вытащить автомобиль сорвалась. Инспектор сказал, что с машинами всегда проблема, они заполняются водой, а каждый кубический метр воды весит тонну. А тут – большой автомобиль «скорой помощи» марки «ситроен». И что хуже всего, у него погнута рама и водолазы не смогли открыть дверцы.

Инспектор был высокий мужчина лет пятидесяти, с седыми усами, закрученными вверх, как у кайзеровских солдат. Такие усы люди отпускают, чтобы казаться старше.

– Подумать только, я ушел из отдела регулирования уличного движения, потому что не хотел мерзнуть на посту.

Он притопывал сапогами. Тяжелые сапоги производили хрустящий звук, это под ними трескался ледок, застывший между булыжниками мостовой.

– Вам бы следовало остаться в отделе регулирования движения, только перевестись куда-нибудь в Ниццу или в Канны.

– Рио, – сказал инспектор, – мне предлагали работу в Рио. Там есть агентство, где набирают отставных полицейских. Моя жена очень хотела туда уехать, но я люблю Берлин. Такого города больше нет. А я всегда был полицейским и никогда не хотел быть кем-нибудь другим. Я знаю, что вы откуда-то приехали, верно? Я помню ваше лицо. Вы были полицейским?

– Нет. – Я не собирался объяснять, на какие заработки живу.

– Еще с тех времен, когда я был ребенком, – продолжал он, – помню довоенное и военное время. Был такой полисмен-регулировщик, знаменитый на весь Берлин. Его все называли Зигфрид. Я не знаю, было ли это его настоящее имя, но все знали Зигфрида. Он стоял на посту на Вильгельмплац у небольшого красивого белого дворца, где размещалось министерство пропаганды доктора Геббельса. Там всегда толпились туристы, разглядывающие известных людей, входящих и выходящих из здания. А в дни политических кризисов здесь собирались большие толпы людей, старающихся догадаться, что происходит. Мой отец всегда показывал мне Зигфрида, высокого полицейского в длинном белом плаще. И мне хотелось иметь такой же плащ, какие носят полицейские. И я хотел, чтобы министры и генералы, журналисты и кинозвезды здоровались со мной так же по-приятельски, как с ним. Там, на Вильгельмплац, в киоске продавали сувениры, там можно было купить фотографии всех нацистских больших людей, и я спрашивал отца, почему там нет фотографии Зигфрида. Я бы купил одну. Отец говорил, что, может быть, они появятся на следующей неделе. Но я каждую неделю приходил туда и ни разу не видел ни одной. Я решил, что когда вырасту и буду полицейским на Вильгельмплац, то мои фотографии будут продаваться в киоске. Это глупо, не правда ли, но такие пустые вещи иногда переворачивают всю человеческую жизнь!

– Да, – сказал я.

– Я знаю, что вы приехали откуда-то, – сказал он, глядя мне в лицо и хмурясь.

Я протянул полицейскому инспектору свою карманную фляжку бренди. Он заколебался, осматриваясь вокруг.

– Доктор прописал, – пошутил я.

Он улыбнулся, сделал глоток и вытер рот тыльной стороной руки.

– Боже мой, какой холод, – сказал он, как бы извиняясь.

– Холодно. Канун Рождества, – заметил я.

– Теперь я вспомнил, – вдруг сказал он. – Вы были в той футбольной команде, которая играла на мостовой за стадионом. А я приводил туда своего маленького брата. Ему было десять или одиннадцать. Вы тогда были в том же возрасте.

Он даже крякнул от удовольствия, что все-таки вспомнил, где видел меня раньше.

– Да, футбольная команда, ею руководил сумасшедший английский полковник, высокий и в очках. Он вовсе не соображал, как играть в футбол, и даже не умел правильно ударить по мячу и бегал вокруг поля, размахивал тростью и орал, задрав голову. Вспоминаете?

– Вспоминаю, – сказал я.

– А я сейчас прямо вижу, как он машет тростью и орет. Какой-то сумасбродный старик. После матча он давал каждому мальчику плитку шоколада и яблоко. Большинство ребят за тем и приходили, чтобы получить шоколад и яблоко.