Лебрута алей Ла – Гоги_и_его_дороги (страница 8)
За это ей спасибо.
Пять часов в воздухе.
Половина пути.
Под нами — Сибирь. Бесконечная, белая, пустая. Тайга, которую не видно под облаками, но я знаю, что она там — огромная, молчаливая, равнодушная к человеческим драмам.
Сибирь видела всё. Каторжников и золотоискателей. Ссыльных декабристов и сталинские лагеря. Нефтяные вышки и шаманские костры. Ничего её не удивляет. Ничего не меняет.
Моя бабушка — та, из-под Казбеги — рассказывала историю о грузине, который попал в Сибирь в тридцать седьмом. Его звали Датико, он был учителем из Кутаиси, и его забрали за то, что читал стихи Галактиона Табидзе на уроках.
— Забрали за стихи? — спрашивал я, маленький.
— За стихи, за мысли, за взгляд — забирали за всё, — отвечала бабушка. — Время было такое. Тёмное время.
Датико провёл в лагере десять лет. Выжил — не все выживали. Вернулся в Кутаиси — седой, худой, с глазами, которые смотрели сквозь людей. Женился. Родил сына. Умер в шестьдесят втором — сердце не выдержало.
Но перед смертью сказал жене:
— Сибирь — это не наказание. Сибирь — это урок. Она учит главному: человек может выжить без всего. Без дома, без семьи, без надежды. Но без себя — не может.
Я думаю об этом сейчас. Над Сибирью. В самолёте, который несёт меня обратно в жизнь, где я потерял себя двадцать лет назад.
Без дома — можно. У меня четыре дома, и ни один не мой.
Без семьи — можно. У меня четыре семьи, и в каждой я — гость.
Без надежды — можно. Я давно не надеюсь — я планирую. График, логистика, расписание.
Но без себя?
Можно ли жить без себя?
Я живу. Двадцать лет. Живу — и не знаю, кто я.
Гоги? Какой Гоги? Московский? Подмосковный? Карельский? Грузинский?
Все четыре — и ни один.
Семь часов в воздухе.
Два до посадки.
Вахтанг просыпается, зевает, смотрит в окно.
— Где мы?
— Над Уралом, — говорю я. — Скоро граница Европы и Азии.
— Какая граница? Всё одно и то же — облака.
Он прав. Сверху — никаких границ. Никаких линий на карте. Просто земля — огромная, круглая, безразличная к нашим делениям на страны, области, районы.
Но мы-то знаем, что границы есть.
Между Европой и Азией.
Между Россией и Грузией.
Между мной — и всеми, кого я люблю.
— Гоги, — говорит Вахтанг, — хочу спросить одну вещь. Только честно.
— Спрашивай.
— Ты счастлив?
Молчу.
Не потому что не знаю ответа. Знаю. Но не могу произнести вслух.
— Счастье — это сложно, — говорю наконец.
— Нет, — качает он головой. — Счастье — это просто. Или да, или нет. Третьего не бывает.
— Бывает.
— Нет. Это тебе кажется, что бывает. Потому что ты боишься честного ответа.
Умный мой кузен.
Слишком умный для своих заправок.
— Я не знаю, — говорю я. — Честно — не знаю. Иногда — да. Иногда — нет. Чаще — что-то между.
— Что-то между — это не жизнь, — говорит Вахтанг. — Это ожидание жизни. Как в аэропорту: сидишь, ждёшь рейс, пьёшь кофе, листаешь телефон. Вроде жив — а вроде и нет.
— Философ ты, Вахтанг.
— Нет. Просто женат тридцать лет на одной женщине. Это учит думать.
Смеюсь. Он тоже.
И на секунду — одну короткую секунду — мне кажется, что всё будет хорошо.
Что я прилечу в Москву и всё решу.
Что выберу одну жизнь — и проживу её до конца.
Что перестану быть четырьмя и стану одним.
Секунда проходит.
И я снова — Гоги. Ресторатор. Муж четырёх женщин. Отец семерых детей (официальных) и девятнадцати (секретных). Человек, который не знает, кто он.
Человек, который летит домой.
В какой из четырёх — ещё не решил.
Девять часов.
Посадка через тридцать минут.
Москва под крылом — серая, плоская, расчерченная квадратами улиц и прямоугольниками домов. Шереметьево приближается — терминалы, полосы, машины, люди, муравьиная суета.
Четыре телефона в кармане.
Все выключены.
Ещё тридцать минут тишины.
Ещё тридцать минут, чтобы быть никем.
Потом — включу. И начнётся.
Сообщения. Звонки. «Гоги, ты где?» «Гоша, когда приедешь?» «Карху, духи зовут». «Гиоргико, сын ждёт».
Четыре голоса.