Лебрута алей Ла – Гоги_и_его_дороги (страница 7)

— Мрачный — это когда плохо. Задумчивый — когда не знаешь, плохо или хорошо.

Он кивает. Садится рядом.

— Дзмао, — говорит тихо, — я тебя тридцать лет знаю. И последние дни ты сам не свой. Что происходит?

Смотрю на него.

Мой кузен. Сын маминой сестры. Мы вместе росли — каждое лето в деревне, каждую Пасху на кладбище, каждую свадьбу за одним столом. Он знает меня лучше, чем кто-либо.

И не знает совсем.

— Вахтанг, — говорю я, — ты когда-нибудь хотел быть другим человеком?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Зачем? Я — это я. Другого не будет.

— А если ты — это несколько человек? Если ты сам не знаешь, какой из них настоящий?

Он смотрит на меня долго. Внимательно.

— Гоги, — говорит он наконец, — ты или пьян, или влюбился, или сходишь с ума. Что из трёх?

Смеюсь.

— Может, всё сразу.

— Тогда тебе нужен врач. Или священник. Или хорошая женщина.

— У меня есть хорошая женщина.

— Тогда в чём проблема?

В том, что их четыре, хочу сказать я. В том, что каждая — хорошая. В том, что я люблю каждую — по-своему, по-разному, по-настоящему. В том, что любовь — это не арифметика, её нельзя разделить на четыре и получить четверть от целого.

— Нет проблемы, — говорю вслух. — Просто устал.

— Тогда отдыхай.

— Это я и делаю.

— Нет, — качает он головой. — Ты не отдыхаешь. Ты бежишь. От чего — не знаю. Но бежишь. Я вижу.

Умный мой кузен.

Слишком умный.

Посадка объявляют по громкой связи. Русский, потом английский, потом — почему-то — японский. Туристы из Токио любят Камчатку. Прилетают посмотреть на вулканы, сфотографироваться с медведями (издалека, через объектив), попробовать красную икру ложками.

Для них Камчатка — экзотика.

Для меня — последнее место, где я был честен сам с собой.

Идём на посадку.

Самолёт — Боинг, старенький, но надёжный. Девять часов до Москвы. Девять часов между двумя жизнями.

Сажусь у окна. Вахтанг — рядом. Борис и Серёга — через проход.

Двигатели гудят.

Самолёт разгоняется.

И Камчатка — вулканы, бухта, медведи, тишина — уходит вниз, уменьшается, исчезает.

Как сон.

Как честность.

Как я сам — тот, которым был последние пять дней.

Под крылом — облака. Белые, бесконечные, похожие на вату, которой заткнули небо.

Девять часов.

Успею подумать.

Или не успею — и тогда Москва решит за меня.

Как обычно.

Как всегда.

Три часа в воздухе.

Вахтанг спит, накрывшись пледом. Борис смотрит какой-то фильм — комедию, судя по тому, как хрюкает. Серёга читает. Всё ту же книгу. Или уже следующую — у него с собой три.

А я думаю о дорогах.

О том, как странно устроена Россия.

Девять часовых поясов. Одиннадцать миллионов квадратных километров. Страна, которую невозможно объехать, обойти, облететь за одну жизнь.

И при этом — одна. Единая. Связанная дорогами, рельсами, воздушными трассами.

Из Москвы в Петропавловск — девять часов. Из Москвы в Тбилиси — три часа, но это уже другая страна, хотя была одной когда-то. Из Москвы в Хельсинки — час двадцать, ближе, чем в Сочи.

География — странная наука.

Она говорит о расстояниях — но не о близости.

Камчатка ближе моему сердцу, чем Подмосковье, хотя лететь в десять раз дольше.

Тбилиси роднее Москвы, хотя я прожил в Москве двадцать пять лет.

Карелия понятнее любого города, хотя я до сих пор не выучил ни одного финского слова.

Где мой дом?

Там, где я сплю?

Там, где меня ждут?

Там, где я не вру?

Если последнее — то нигде. Потому что я вру везде. Всем. Всегда.

Даже сейчас — вру Вахтангу, который спит рядом и не знает, что его кузен — чудовище с четырьмя лицами.

Даже Камчатке — врал, когда говорил, что вернусь.

Даже медведю — врал, когда смотрел в глаза и думал о честности.

Враньё — это не то, что я делаю. Враньё — это то, кем я стал.

И Камчатка — единственное место, где я это понял.