Лебрута алей Ла – Гоги_и_его_дороги (страница 17)
— Откуда ехал?
— Из Рязани.
— Что в Рязани?
— Сыр.
Она смеётся.
— Ты — сумасшедший.
— Мне сегодня уже это говорили.
— Тогда, наверное, правда.
Ужин.
Карбонара — бекон хрустит, желток течёт, пармезан тает. Марина готовит как богиня. Итальянская кухня — её конёк.
Девочки болтают о школе, о подругах, о каком-то Мише из параллельного класса, который «такой тупой, мам, ты не представляешь».
Марина смотрит на меня поверх бокала с вином.
— Гоша, — говорит она тихо, когда девочки убегают, — ты счастлив?
Вопрос, который мне задавали уже дважды за последнюю неделю.
— Да, — отвечаю. — Конечно.
— Правда?
— Правда.
Она улыбается.
— Хорошо. Потому что я — тоже.
Встаёт. Подходит. Целует.
Мягко. Тепло. По-настоящему.
И я думаю: вот оно. Вот то, ради чего стоит врать. Вот то, ради чего стоит жить четырьмя жизнями.
Момент.
Тёплый.
Честный.
Мой.
Один из четырёх.
Ночь.
Марина спит рядом — тихо, спокойно, с улыбкой на губах.
Я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок.
Чёрный телефон в кармане пиджака, который висит на стуле. Там — пять пропущенных от Лии. Там — сообщение: «Мы поговорим. Серьёзно».
Завтра.
Всё — завтра.
Сегодня — здесь.
Сегодня — Марина.
Сегодня — девочки, которые называют меня папой.
Сегодня — карбонара и тишина.
Закрываю глаза.
Завтра — новая дорога.
Завтра — новая жизнь.
Завтра — всё сначала.
Как всегда.
Как последние двадцать лет.
Сон приходит под утро — как вор, как любовница, как правда, которую ты гнал от себя двадцать лет.
Лес.
Не камчатский, не карельский — никакой. Лес из той части подсознания, куда Юнг боялся заглядывать, а Фрейд отправлял пациентов за отдельную плату. Деревья здесь — не деревья, а вертикали. Чистая геометрия тревоги. Мох под ногами пружинит, как совесть после третьего бокала.
И медведь.
Тот самый.
Сидит на поваленной сосне, как профессор на кафедре, сложив передние лапы в замок. Очков не хватает. И пиджака с заплатками на локтях.
— Опаздываешь, — говорит он.
Голос — виолончель. Низкий, бархатный, с обертонами, которые щекочут что-то в районе солнечного сплетения.
— Куда? — спрашиваю.
— На собственную жизнь. Уже лет пятнадцать как опаздываешь. Но кто считает.
— Медведи не разговаривают.
— Люди тоже. Произносят слова — да. Разговаривают — редко.
Сажусь рядом. Сосна холодная, пахнет смолой и чем-то ещё — детством, может быть. Или страхом. Эти запахи похожи.
— Ты — моё подсознание? — спрашиваю.
— Я — медведь. Подсознание — это ты сам, просто без галстука и хороших манер.
— Тогда зачем ты здесь?
— Потому что ты позвал. Тогда, на Камчатке. Посмотрел мне в глаза и не выстрелил. Знаешь, что это значит на языке зверей?
— Что?
— Приглашение к разговору. Ты попросил о помощи. Единственным способом, который знаешь, — молча.
Молчу. Потому что он прав.
Медведь поворачивает голову. Шрам на морде — как росчерк судьбы. Рваное ухо — как метка времени.
— Расскажи мне про четыре, — говорит он.