Лазарь Карелин – Стажер (страница 46)

— А та вон, молоденькая, та только начинает тут. Представляешь, бесстрашная девчонка.

Парень промолчал, только кивнул.

Саша щелкнул затвором, схватил снимок-мысль, и тут Катя увидела его и увидела его собеседника.

— Сергей Сергеевич! — вскрикнула она.

И все в палате хором подхватили:

— Сергей Сергеевич!

Сколько же, оказывается, можно вместить в этот краткий возглас. Тут было и уважение, и даже благоговение. И радость.

— К нам! К нам! Снимитесь с нами!

Сама тетя Настя кинулась вперевалочку к этому парню, к этому Сергею Сергеевичу. И вся свита ее, нарушив чинный порядок, мигом очутилась в коридоре, обступая теперь уже не одну тетю Настю, но и этого парня.

Катя, очутившись рядом с Сашей, радостно шепнула ему:

— Это Сергей Сергеевич!

— Не похож.

— Как это не похож?! — оторопела Катя.

— Не та весовая категория. Молод еще. И вообще…

— Сам ты молод еще! И вообще… Снимай! У него минутки свободной нет.

Но поздно: в дверях самой дальней по коридору палаты возникла суровая, дородная женщина в белоснежном халате. Женщина, вдруг странно напомнившая Саше усатого сверхсрочника-старшину из части, где служил. Усов никаких у нее не было, разумеется, но именно старшиной тем увиделась она Саше. Властным голосом они были похожи, напором, безотлагательностью требования.

— Сергей Сергеевич, срочно в третью палату! — сказала женщина. У нее в руках и халат для доктора оказался, и она еще издали руки развела с халатом, чтобы помочь доктору облачиться в него.

Миг один — и не стало никакого поджарого парня пижонского, свойского обличья, перед Сашей совсем другой возник человек. Да и все вокруг другими стали. Схлынул праздник, прихлынула работа.

Мимо Сашиных глаз прошуршали белые халаты, и он остался в коридоре лишь с двумя ходячими больными, вставшими в дверях своей палаты.

— Что там у них стряслось? — спросил больных Саша.

— Трудный случай, — пояснил один из больных, чему-то улыбнувшись. Не тому ли, что для него это трудное было уже позади?

— Может, помирает там кто, — робковато вымолвил другой больной, пугаясь того страшного, во что вдруг заглянулось, что вдруг припомнилось.

И этот улыбающийся, и этот испугавшийся, стоя в раме дверей, о серьезном, о страшном сказали Саше своими разными лицами, своими измученными, но тронувшимися в сторону жизни лицами. Глаза этих двоих были устремлены в глубь коридора, куда втек белый шорох халатов, где за дверью случился «трудный случай», свершалось что-то страшное, мучительное, таинственное.

Забывшись, Саша кинулся к той двери в конце коридора.

Забывшись, приотворил эту дверь и встал на пороге. Ему надо было увидеть, что там, за дверью. Зачем? Надо было. Глаза больных, их лица толкнули к этой тайне. И камера толкнула, шершаво шевельнувшись в ладонях.

Это не любопытство, когда тянет человека заглянуть в страшное. Это иное что-то, другой пробы чувство. Толпа, сбегающаяся к сбитому машиной, складывается не из ротозеев. Страшно смотреть, а зачем-то вот смотрят. Примеряют на себя эту беду, этот страх? Хотят узнать, как ведут себя в страшном люди? Урок извлекают? Да, пожалуй, что так, пожалуй, что учатся на страшном люди, нравственный получают заряд.

А там, за дверью, почти такая же открылась Сашиным глазам палата, как первая, ну поменьше разве что. Койки у стен, застывшие марлевые занавески на двух окнах, казарменные тумбочки. Но больные там не сидели на своих койках, они на них плашмя лежали. Безмолвно и безглазо. И это все меняло, превращая комнату, палату эту, из скучной и обычной во что-то страшное, во что-то без стен и без окон, без коек и без тумбочек, без белесого потолка и в коричневом линолеуме пола, превращая комнату во вместилище страха и боли, в пространство, где избывала, почти ощутимо избывала надежда.

Саша встал на пороге, заступил за черту порога. Он тянулся глазами в тот угол, к той койке, над которой склонился Сергей Сергеевич. Он увидел его руки. Раньше всего — его руки. Они показались сильными, властными, добрыми, неумолимыми, спасающими. Этими руками, на одной из которых вспыхивал блескучий браслет, Сергей Сергеевич держал совсем поникшую, совсем утонувшую в больничной рубахе женщину, придерживал ее голову, будто тащил из воды. Катя встала рядом с ним, и тетя Настя встала рядом. Их руки помогали врачу. Их руки спешили, но без суеты, они знали свою задачу. Саша всмотрелся в Катино лицо, плохо узнавая его. Катя готовила шприц, в руках у нее была страшная эта игла, но и обычная эта игла, с которой и Саше доводилось сталкиваться. Но укол уколу рознь. По Катиному лицу, по предельной сосредоточенности ее глаз Саша понял, что в этом уколе сошлась сейчас вся надежда, был сжат сейчас весь удар, направленный в смерть. Сергей Сергеевич сам сделал укол, переняв шприц из Катиных рук. Его руки были умнее, были уверенней, больная отдавала им себя, безмерно им доверяя.

— Вот и чудесно, — сказал Сергей Сергеевич, распрямляясь, отдавая больную сестрам. — Вот и чудесно, — повторил он и посмотрел на дверь, увидел Сашу.

Он, кажется, не узнал Сашу, не мог сразу взять в толк, что делает этот парень в распахнутом халате и с аппаратом в руках в дверях палаты, куда никому из посторонних нельзя, недопустимо проникать.

И Саша не узнал Сергея Сергеевича. Конечно, он понимал, что это Сергей Сергеевич, тот самый парень, тот самый доктор, но перед ним был не тот и не тот, а другой человек. Всего несколько минут прошло, а другой перед ним был человек. Строже, старше, мудрее. Нет, не те слова. Другой человек. Не строже и не старше, не мудрее, а другой просто человек. Какой? А тот, что схватился только что со смертью, решение принял, чужую на руках имея жизнь, рискованное решение, безмерно ответственное, потому что жизнь эта чужая уже избывала. Принял решение, совершил поступок, молвив: «Вот и чудесно». Да, он совершил чудо. Но, видно, дорого даются такие чудеса этим людям в белых халатах. Он постарел, этот Сергей Сергеевич, этот парень, его не узнать было, так постарел он за несколько минут.

Саша вскинул к глазам аппарат, он не мог не снять этого человека, такую удивительную в нем перемену. Саша уже был пленником своего аппарата, уже был пленником своей профессии. Он щелкнул затвором. И еще раз щелкнул, снимая Катю, ее отсутствующие глаза, будто и она тоже его не узнала.

Под щелканье затвора Сергей Сергеевич пришел в себя, узнал Сашу, улыбнулся, сказал, напоминая:

— Марш отсюда… Они и вправду кусачие…

— Марш! Марш! — спохватилась сестра-старшина, бросаясь к двери, надвигаясь мощным торсом на Сашу.

Катя долго не появлялась, и Саша, то в машине сидя, то прогуливаясь возле больничных ворот, уже как бы стал частью пейзажа, уже успел познакомиться и побеседовать и с дежурной в проходной, и со стражем ворот — это были другие люди, не те, которых он тут встретил в первый раз, — и он и их снял, хотя альбом уже был сделан, вручен. Но он снимал сестру в проходной и сторожа у ворот не из вежливости и не от скуки. Он решил, что добавит эти снимки к альбому. Вместе с теми, которые сделал, когда чествовали тетю Настю. Вместе с теми двумя снимками, которые вырвались у него, — иначе не скажешь, вырвались, — когда стоял он на пороге третьей палаты. Вот только получились ли они? Он не думал о них, когда спускал затвор, не прицеливался, не соображал, как и что. Просто снял Сергея Сергеевича и снял Катю. И все, что еще было там вместе с ними, что вобрал в себя объектив. Хорошо, если объектив умно глянул, зорко, помогая своему хозяину, угадывая его волнение, даже смятение. Есть они — умные объективы, умные камеры, которые так привыкают к рукам и глазам человека, работая с ним, что начинают уже и мысли его угадывать. Хорошо, если снимки эти получились. Просто страшно стало от мысли, что они могут не выйти. Проявит пленку — а их нет, совсем нет, не вышло ничего. Или же что-то там в тумане обретается, без глаз, а потому и без мысли. Если так случится, если эти два снимка не состоялись, он себе этого не простит. Есть случаи, когда фотограф не смеет ошибаться. Как врач? Ну, не та мера ответственности, а все-таки. Вспомнился хрестоматийный пример, когда кинооператор, летевший на У-2, который сопровождал гиганта авиации той поры «Максима Горького», зажмурился и бросил камеру, когда самолет-гигант стал разваливаться, падать. Оператор обязан был снимать, эти его снимки могли бы пояснить причину катастрофы, но оператор пал духом перед страшным, он зажмурился, выронил камеру. Этого оператора, кажется, потом простили. Ну, слаб человек. Но он наверняка сам себя не простил. До конца своих дней. Он тогда изменил профессии, самого себя потерял. Это самому себе не прощается.

Да, все новые снимки должны продлить альбом тети Насти, расширить его. Особенно важны те два снимка, когда схлынул праздник, когда началась работа. Их там работа, которую и работой трудно назвать. Вытаскивать человека из смерти — разве дело это можно назвать работой? Только бы вышли эти два снимка! Только бы так оказалось, что помогли ему в те мгновения объектив и камера, вся автоматика помогла и в аппарате и в нем. Автоматика в человеке, когда он работает, — это и есть тот главный признак, который говорит, что пришла к нему профессиональность. Пришла она к нему? Те два снимка, если они получатся, и на это дадут ответ. Он подумал, что никогда еще так серьезно не раздумывал он о своей работе фотографа, как вот сейчас. Из-за тех двух снимков? Из-за этой больницы, возле которой ждет Катю? Из-за этой самой Кати, которой все нет, которая никак не может отойти от своего Сергея Сергеевича? Да, все вместе сошлось, все как-то удивительно одно от другого стало зависеть. И было трудным, тревожным. Вот и этот парень, удивительный человек по имени Сергей Сергеевич, — он тоже тревогой обернулся. Что за человек? Откуда такие берутся? За несколько всего минут он в нескольких обликах открылся. Не угадать такого. Прост? Не то. Сложен? Не то. Старомоден? Не то. Современен? Не то. А что же тогда — то?