Лазарь Карелин – Стажер (страница 47)

Надо будет расширить альбом для тети Насти и, добавив в него новые фотографии, спокойно, не спеша перелистать. Для себя перелистать. Может, что-то и прояснится тогда и про этого Сергея Сергеевича. Вот, простое дело — фотоальбомы эти, которые столь ловко умел изготавливать его дядя, а оказывается, что нет, не простое дело. Их надо как-то по-другому складывать, не по хронологии, что ли, а в разные заглядывая стороны, возвращаясь иногда, кружа иногда на месте, когда не знаешь, куда двинуться, и вдруг шагаешь, но совсем не туда, куда намеревался. Эти альбомы про жизнь людей должны рассказывать, а жизнь — не прямая линия. В них характер должен чувствоваться. Чей характер — фотографа? И его, конечно. Но прежде всего того человека, который является главным лицом альбома. Вот уже два характера. А время, которое войдет в снимки, потому как камера всегда снимает еще и время, — это ведь и еще один характер? Вот тебе уже три характера. Подумать, так и еще наберется этих характеров. И все для одного всего фотоальбома. Он подумал, что альбомы эти должно создавать, как книги. И он не удержался и тут же подумал о себе с похвалой, что здорово это все у него складывается в голове, что он еще покажет класс. Приятно было думать о себе с похвалой. И вообще хороший выдался день, какой-то особенный, с глубиной, со значением. Кажется, даже солнце про это знало, не палило без удержу, давало подумать.

Хорошо было ждать Катю. Хорошо было все время помнить, что она сейчас появится. Оказывается, и ждать бывает радостно, хотя, кто же не знает, что ждать и догонять — нет ничего хуже. Но известно также, что нет правил без исключений. Хороший день выдался, чистый какой-то, с высоким небом. Снова вспомнилось про соколиную охоту, снова Катя увиделась в той поре, выбежала из той дали ему навстречу, протянула руки.

— Ты уснул? — спросила Катя. Она стояла у раскрытой двери машины и, протянув руку, касалась ладонью его лба. — Не напекло?

— О, Катя! Знаешь, а я решил нынче не пускать сокола, жалко стало птичек.

— Каких птичек?

— Забыла? — Закинув голову, он смотрел на нее, едва удерживаясь, чтобы не потянуться к аппарату. — Сама же велела мне птичек наготовить для боярской трапезы. Седлай коня, сказала, да езжай на Соколиную гору.

— А, ты в четырнадцатом веке?

— Там. И ты там, если снять тебя с нижней точки, так, как я тебя сейчас вижу.

— А как ты меня сейчас видишь?

— Губы и ноздри. И ресницы.

— Только-то?

— Это очень много. Тут весь твой характер.

— Какой?

— Той девушки, которая велела мне седлать коня. Гордая, неприступная, но если полюбит… Слушай, а почему ты тогда отгородилась от меня, запрезирала?

— Напекло все-таки. И не удивительно, солнце-то прямо в лоб.

— Ты это из-за того дядьки, который полез ко мне обниматься? А моя вина в чем?

— Он тебя, как родного, обнял. Трофимов-второй! Разве можно с такими людьми дружить? А твой дядя, по-видимому…

— Мой дядя кого только не знает на Москве. Профессия такая.

— Профессия… Ну, поехали? Нет, я не отгородилась, не запрезирала. Ты тогда зря умчался. — Она обошла машину и села рядом с ним. И вдруг опять протянула руку и коснулась ладонью его лба. — Прости, я неправду сказала. Ты каким-то чужим мне тогда показался. Купчиком каким-то рядом с купцом. Прости.

У нее твердая была ладонь, и кончики пальцев у нее были шершавыми. И каким-то лекарством, иодом, кажется, пахло от ее ладони. Издали пахло, как издали вдруг прильнет к ноздрям запах молодой травы. Саша схватил Катину руку и прижал к губам.

— Пусти, — сказала Катя. — Пусти, слышишь? Ты стал другим. — Она вырвала свою руку, стала ее разглядывать, заговорила с ней: — Обрадовалась? Думаешь, он одну тебя так целует? Вот ты и дурочка. Так парни из армии целовать не умеют, они так целовать не обучены. Вот ты и дурочка, если обрадовалась.

— Я служил в ракетных войсках, — сказал Саша. — Там почти все с десятилеткой и даже с незаконченным высшим. Всему обучился.

— Да, конечно, — сказала Катя руке. — Он находчивый, язык у него подвешен очень хорошо, но нет, ты не верь ему, не верь.

Саша тронул машину, сторож в воротах помахал ему. Это был не хмурый старик, а совсем молодой и веселый парень, пристроившийся к больничным воротам на лето, чтобы подработать. И вот уже и ворота другие, не хмурые, не гнетущие.

— У вас сегодня, похоже, молодая смена на вахте, — сказал Саша. — Даже вот вахтер. Катя, а он у тебя действительно молодец.

— Вахтер? — спросила Катя. — Говорят, он учится на философском. Представляешь, философ у больничных врат. Подрабатывает, но с чувством стиля. Верно?

— Я не о нем. Я о твоем Сергее Сергеевиче.

— Так ведь не похож. Я ему сказала потом, как ты это ляпнул: «Не похож!»

— А он что?

— Он странно ответил. Рад, сказал, такой оценке. И попросил разузнать при случае, на кого же он, по-твоему, похож?

— На кого? А на меня, если хочешь знать.

— Ни в чем! Ну ни в чем решительно!

— Почему же, он тоже, видать, не чужд спорту. Одевается не как старый шкраб. Похожи, похожи. Ты скажи ему, он согласится.

— Сашенька, тебе до него…

— Понял вас. — Саша помрачнел, уперся глазами в упорно не меняющий сигнал светофор, резко, у самого края пешеходной дорожки остановил машину. — Ну, трехглазый, давай добро! Да, он делом занят, это верно, вы там делом заняты. Скажи, ты все еще там, с ним?

— Там. Сергей Сергеевич прогнал меня, а надо бы было остаться. Он как-то загадочно сказал: «Ступай, тебя ждет жизнь». Он иногда загадочно говорит. Он иногда вдруг задумывается, и видно, что где-то он далеко-далеко. Знаешь, он будет великим врачом. Знаешь, он себя называет лекарем. Смешно, верно? Говорит: «Я просто лекарь и на том стою».

Светофор никак не желал давать «добро», менять красный зрак на желтый и сразу же на зеленый. А Саше надо было кинуть вперед машину, никаких сил больше не было стоять на месте, подрагивая всем телом заодно с мотором.

— Смотри не полюби его, — сказал Саша.

— Глупости говоришь!

— С этим Гошей, с дипломатиком этим, я еще как-нибудь потягаюсь, а вот с твоим лекарем не смогу.

Катя улыбнулась, чуть дотронулась пальцем до его напрягшейся руки на баранке.

— Не та весовая категория?

— Не та.

— А ведь ты потяжелее его. Килограммов, пожалуй, на десять. Верно?

Светофор упорствовал, и маячил на перекрестке, будто ожидая от Саши какого-то безрассудства, орудовец.

— Считаю до пяти, — сказал Саша.

— Зачем?

— А потом поеду на красный. Раз… Два… Нет, не о килограммах разговор. Три… Ага, сдался все-таки! — Саша рывком послал машину вперед, едва только моргнул веком желтый зрак. — Проскочили!

— Победил! — сказала Катя. — Тебе хоть в пустяке, а настоять на своем.

— Все мужики такие. Он — не такой?

— Он — не такой.

— Вот я и говорю: хана мне. Нет, правда, я не шучу, хана?

— Глупый, он женат и счастлив. А полюбить, представь, можно и тебя.

Странный народ эти светофоры. То все поперек да поперек встают, а то как ковер подстилают тебе под ноги «зеленую волну». Кати!

— И я счастлив, — сказал Саша.

— Оттого, что со светофорами поладил?

— Умна! Трудно мне с тобой будет!

— Повторяешься. Слушай, а все-таки ты стал другим. Вот чувствую, стал другим.

— Знаешь, Катя, — сказал Саша. — Знаешь, я решил прибавить несколько снимков к альбому. Сегодняшние прибавлю, те два, что в третьей палате сделал. Только бы вышли! Знаешь, если делать такие альбомы всерьез, то надо их во времени решать и надо идти от человека. Ты поняла меня?

— Я думаю.

— О чем?

— Про то, что ты говоришь. Я иду от человека. Представь, тетя Настя очень тебя хвалит. За что? А ведь она разбирается.

— Как за что? За альбом.

— Ладно, не прикидывайся. Когда полвека проработаешь в такой больнице, как наша, про человека можно все понять. До самого донышка. Тут уж прикидывайся, не прикидывайся…

— А ты сколько проработала?