Лазарь Карелин – Стажер (страница 45)

Саша снял с ладоней матери фотографии, положил их — одну на один край стола, другую — на противоположный.

— Ясно, да не все, — сказал он хмуро.

Здесь, в небольшой больничной комнате, где царил белый цвет — и на стенах и на мебели, — собрался сейчас весь младший медицинский персонал Катиного корпуса. Это их тут был красный уголок — в этих суровых белых стенах. И сейчас здесь чествовали тетю Настю.

Ее усадили в кресло у окна, в руках у нее были цветы, корзины с цветами и в ногах стояли, а на столике рядом с ней были разложены подарки. Плакат во всю стену был протянут: «СЛАВА ВЕТЕРАНУ ТРУДА!» И стенная газета красовалась под плакатом, с передовой статьей, крупно озаглавленной «Наша тетя Настя». Не хватало только сцены, трибуны, микрофона, чтобы совсем все было как на самых знаменитых юбилеях, которые ныне во множестве показываются по телевидению.

Впрочем, как и на тех юбилеях, здесь был свой фотокорреспондент. Самый настоящий, со множеством дорогих аппаратов и приспособлений и, что всего было дороже, работавший с профессиональной лихостью. Вот взобрался на подоконник, навис над тетей Настей, чтобы получше можно было обстрелять ее, улучив самый выигрышный момент. Ну разумеется, это был Саша. Как и все тут, он был в белом халате, но только вольно распахнутом.

— Что ты надо мной витаешь, как архангел Гавриил? — беспокойно шевельнулась тетя Настя.

— Нет, он больше на быстрокрылого серафима смахивает, — сказал Михалыч, сидевший на табурете неподалеку от тети Насти, как оно и полагается ближайшему другу юбиляра. — Терпи, Настя, тебя еще и для кино снимать будут.

— Зачем? — испугалась тетя Настя.

— Век телевидения, — сказал Михалыч.

— Катя, вручай альбом! — приказал Саша, нацеливаясь. — Потом вклеите в него концовку. Миг этот, когда альбом вручался юбиляру.

Катя послушно взяла со стола альбом, раскрыла его, поднесла к тете Насте.

— Это от нас, тетя Настя, от ваших учениц.

— Ой, спасибо, спасибо. — Тетя Настя наклонилась над альбомом, а Катя начала переворачивать страницы с фотографиями.

Все сгрудились над альбомом, всем было интересно, что там такое наснимал фотограф. И увидели свою больницу. Проходную увидели, ворота, дорожки, по которым столько хожено-перехожено, свои корпуса с белыми занавесками на окнах, знакомые, как родные люди, деревья. И людей увидели, себя. И даже трех собак, резвившихся у кухни. Собственно, вот и весь альбом. Все знакомое, будничное, каждодневное. И ни единого снимка, где бы человек хоть приосанился немного, зная, что его фотографируют. Нет, всех этот бойкий малый застал врасплох, снял, когда и не думали. Михалыча вот чуть ли не на карачках снял, а девчат с выбившимися из-под косынок волосами, с открытыми ртами, на полуслове.

Загудели зрители, запротестовали. Всяк о себе. Не то! Не так! А вот тетя Настя про каждую страницу, встречая и провожая ее, только шептала:

— Спасибо… Спасибо…

Когда последняя страница была перекинута, тетя Настя сама взялась за альбом, наново стала его перелистывать затрясшимися вдруг руками.

— Спасибо… Спасибо… Лучшего подарка и ждать не могла…

Все увидели, как слезы выкатились на ее щеки, как заблудились в морщинах. Тетя Настя перемоглась, не дала слезам волю. Но и громко заговорить не сумела, все шепотом:

— Думала, не увижу больше свою больницу, а вот увидела. Спасибо… Спасибо…

Катя взяла ее за руки, сказала зазвеневшим голосом:

— Я большую речь придумала, всю ночь придумывала, но… Нет, ничего я говорить не стану. А можно я вас просто поцелую, Настасья Ивановна? Руки ваши добрые, милосердные ваши руки… — И Катя наклонилась и поцеловала морщинистые, с набухшими венами, руки тети Насти.

Приготовившийся снимать Саша упустил этот главный миг, который и должно было снять, он упустил его, как фотограф, забыв нажать на кнопку, он на Катю смотрел, дивясь ей, радуясь ее душевному движению, простоте и ясности ее поступка. Верно, никакие сейчас не нужны были слова, и только так и можно было поступить — поцеловать эти старые руки. А потом прижаться головой к старой голове и затихнуть. И правильно, — все так! — что девчата вокруг вдруг в слезы ударились и даже этот заматерелый старик стал растирать ладонями задрожавшие щеки. Все так! Не так, не по профессии, было лишь то, что Саша забыл спустить затвор, завести и снова спустить, что он этот миг и проворонил.

— Повторить! — вскрикнул Саша.

Да где там, разве такое повторишь? Он и сам понял сразу, что это невозможно. Он соскочил с подоконника, рукой махнув на свои тут обязанности. Он больше не был тут фотографом, он был со всеми, как все. И он придвинулся поближе к Кате, постарался встать рядом с ней, чувствуя, что оттаивает у него душа, что ему хорошо, ясно, просто сейчас, что выбралась из него хмурь и ушла.

С Катей он еще с глазу на глаз поговорить не успел. Он прикатил в больницу к двенадцати, и сразу нашлась для него работа по стенной газете. А потом сразу в комнату набился народ, и он только и успел, что сказать Кате: «Здравствуй!»

Теперь он стоял совсем рядом с Катей, краешек ее косынки, когда она вскидывала голову, ветерком промахивал по его губам, не позволяя до себя дотронуться. А завитки волос, выбившиеся из-под косынки, ничего хорошего не обещали, были они круты, с норовом. Катя и поглядела на него, когда они встретились, издали как-то. Ну, приехал фотограф, вот и все.

Вдруг Катя обернулась.

— Ты какой-то другой стал, — сказала она тихо. — Хуже.

— Почему? — Он так обрадовался, что она обернулась, что над словами ее не стал задумываться.

— Не знаю. Хуже. Что-нибудь случилось? Как ты этот месяц прожил?

Теперь он задумался над ее словами, и радость прошла.

— Нормально прожил, — сказал он.

— Ненавижу это слово — нормально! Оно ничего не говорит, а значит — врет. Ты спешишь?

— Нет.

— Тогда подожди меня у ворот. Сейчас мы поведем тетю Настю с больными прощаться.

— Может, мне снять это дело?

— Да ты что? Там микробы! — Чуть-чуть потеплели ее глаза.

— Хорошо, я буду ждать у ворот! — осчастливленный и этой чуть-чуточной теплотой, громко сказал Саша.

— Спасибо, спасибо тебе, Александр. — Тетя Настя поднялась, протянула ему руку. — Угадал. Смотри-ка, угадал.

Снимая, Саша шел следом за всеми, в больничном холле очутился, а потом и за те заветные створчатые двери ступил, за которые строго-настрого посторонним вход был запрещен. Снимая, забылся.

Из коридора двери вели в палаты. Тетя Настя, в сопровождении всей свиты, как главный врач при обходе, вошла в первую дверь. Саша встал у порога, навел аппарат, еще не зная, что тут снимать. В комнате к стенам прижались койки, при каждой койке была тумбочка, скучные марлевые занавески укрывали окна. Ну что тут снимать? Вспомнилась служба. Вспомнилось, как кидали жребий, кому на каком месте спать, и ему — везло ему с этими «орел и решка»! — досталось место у окна. Там тоже была марлевая занавеска. Но он сразу отмахнул ее, и в окне встала степь. Он тогда и окно распахнул. Вспомнилось, как снежной наледью ударило в лицо, как задохнулся радостно от степного ветра.

Здесь пахло не так, здесь было скучно втягивать в себя воздух, он был какой-то свалявшийся, ватный, аптечный.

Это была мужская палата. Видимо, здесь лежали уже выздоравливающие. И не все койки были заняты. Чудной народ, у окон как раз никто и не лежал. Малого ветерка страшились? Занавески были недвижны.

Мужчины в больничных линялых халатах, даром что больные, увидев тетю Настю, живенько так приподнялись на своих койках, руками замахали, заулыбались, в приветственном хоре слив свои голоса.

Тетя Настя, встав посреди комнаты, всем разом поклонилась, а потом пошла от больного к больному, ненадолго присаживаясь в ногах у каждого, о чем-то заговаривая. Свита ее стояла чуть поодаль и прислушивалась к разговору. Ну, главный врач да и только!

Вот это и надо было снимать: тетю Настю — главного врача.

Саша попятился в коридор, придерживая ногой дверь, чтобы пошире взять кадр, вскинул аппарат, прицеливаясь.

За дверью, в коридоре, так встав, чтобы его не увидели из палаты, стоял молодой, сухолицый, длинноногий и поджарый парень. Он весело поглядывал на Сашу, на все его приготовления, приседания. Какой-то он был не для сих строгих мест, случайным здесь Саше показался человеком. Вот одет был слишком вольно, чуть ли не так, как и сам Саша. Поскромней, конечно, а все-таки и брючки расклешены, и пиджачок с широченными лацканами, и блескучий браслет приковал к запястью громадные, по моде, часы. Куда забрел, знает ли? Саше понравился парень, свойским показался, и Саша дружелюбно поделился с ним:

— Юбилей, понимаешь ли. Попросили запечатлеть.

— Давай, давай.

— Милая старушка. Всю жизнь с микробами. Это не шутка.

— Надо думать.

Но все же это был непорядок, что он проник сюда, где посторонним быть не полагалось. Саша предупредил:

— Тут микробы кусачие, парень. Менингитное отделение.

— И в коридоре микробы? — заинтересовался парень, кажется встревожившись.

— Микроб — штука летучая. — Саша пошире отворил дверь, снова нацеливаясь, чтобы снять тетю Настю, которая шла теперь со своей свитой к выходу. Он ждал, когда Катя поближе к ней подойдет, чтобы обеих их снять, два лица рядом — молодое и старое, чтобы мыслишку добыть из этого снимка. Какую? А ту самую, что старое вот уходит, прощается, а молодое заступает смену. Не очень уж новая мысль, но все же мысль. А нет мысли, нет и снимка. Саша опять поделился с парнем, который вроде испугался, притих, прослышав о микробах: