Лазарь Карелин – Стажер (страница 37)

Но тут как раз смолк мотор, распахнулись дверцы с двух сторон, и сразу с двух сторон высунулись из машины крепкие, башмакастые мужские ноги. И сразу, еще пребывая в рывке, понял Саша, увидел, что это вовсе не его машина. Точно той же покраски, точно в том же багрянце, но не его. Его автомобильчик был молод, был полон надежд, а этот, такой же, с одного конвейера, был уже притомлен и заезжен. Да и не удивительно, если глянуть на здоровенных мужиков, которых приходилось ему возить, на этих тяжеловесов, выпраставших наконец свои тела из машины. Саша знал этих тяжеловесов, узнал. Тот, что помоложе, полегче, был мужем Ольги, тот, что потяжелей, был тем самым щекастым свадебным генералом, из-за которого Сашу погнали со свадьбы.

Муж Ольги, самонадеянный, твердо ступающий, — он и на фотографиях свадебных таким вышел, — решил, что жена и ее друзья специально подошли к машине, чтобы встретить его.

— Привет, привет, ребятки! — сказал он, благосклонно взмахнув рукой. — Правильно выбрали момент. Есть что выпить. — Он отомкнул багажник, извлек из него картонный ящик из-под джина, уставленный бутылками, набитый свертками. — Есть и чем закусить.

Свадебный генерал, разминаясь, благосклонно вглядывался в молодые лица.

Он был громаден и рыхл и вес свой носил с одышкой, даже из машины выбрался, — и то уже запыхался, но на девушек глядел загоревшимися глазами, жадноватыми, а на молодых их спутников не без зависти. Живой еще был старец. Да старцем и не казался, хоть облысел и оплыл. Выручали как раз эти вот живые, завистливые глаза и крепкощекое лицо, выручала сила, чувствовавшаяся под жиром.

Одет этот гороподобный дядя был во что-то по-летнему легкое и окончательно уже смятое, сжеванное жарой и поездкой в тесной машине. Но деньжата за ним чувствовались, это проглядывало вполне отчетливо. В толстоподошвенных моднейших башмаках проглядывало и в моднейших же здоровенных золотых часах, прикованных к волосатому запястью широченным золотым браслетом. О, за этим дядей были денежки! Кто он? Каких дел мастер? Он был не молод, куда там, а казался молодым, новеньким каким-то, из недавних. И Саше он мучительно кого-то напоминал.

— Оленька, красавица ты моя! — Гороподобный шагнул к Ольге, склонился, сколько мог, чмокнул ее в щеку. — Все хорошеешь? Рад, рад тебя видеть. А ты меня?

— И я вас, Борис Петрович.

— Будем знакомы. — Гороподобный протянул руку Кате, вперив в Катю вспыхнувшие круглые глаза. — Вот так матросик! Рад!

— Чему? — спросила Катя, высвобождая руку из его лапищи. Она глянула на свою руку, как на чужую, как чужую, завела ее за спину.

— А тому, милая девушка, что не оскудела Россия наша красавицами, — сказал Борис Петрович. Он протянул руку Зине. — Вас знаю. Рад.

— Чему? — опять спросила Катя.

— Все тому же. — Борис Петрович протянул руку Гоше: — Рад.

— Так я же не красавица. — Гоша высвободил руку, завел ее за спину. Но если Катя, высвобождая руку, не обидела Бориса Петровича, то Гоша обидел. Он и хотел обидеть. Брезгливо вздернулись его колкие плечи, высокомерным сделалось лицо.

Борис Петрович навел на него свои круглые глаза, всмотрелся, как прицелился, спросил:

— Сынок чей-нибудь? Ну, ну, гордись, пока отец не на пенсии. — Он протянул руку Саше: — Рад.

Но Саша и вовсе не пожелал обмениваться с гороподобным рукопожатием. Саша не забыл, как его вытолкали со свадьбы.

— А я не рад, — сказал он и обе руки завел за спину. — Хватит, уже познакомились.

— Кто такой? Когда? Что-то не припомню…

— Да вот на ее как раз свадьбе и познакомились, — кивнул в сторону Ольги Саша и приподнял на ладонях свои камеры. — Оказывается, вас и снимать нельзя.

— A-а! Да, да, да, да, да! И выгнали? — Борис Петрович, как на родного, ласково воззрился на Сашу. — Вспомнил! А сам виноват, мил друг! Назвался бы, Трофимов, мол, я, Александра Александровича, мол, племянник, так тебя б не то что выгнали, тебя б за стол усадили, как дорогого гостя. Мы ведь друзья с твоим дядей. Ох, он и обиделся тогда! Объясняться прикатил. Ты, говорит, на фотографии? Я, говорю. Ты, говорит, моего племянника выгнал? Господи, так кто же знал?! Насилу помирились. — Борис Петрович хохотнул, обернулся. — Андрей, смотри, кого бог послал! Это же Трофимов-младший! Зови, зови парня в гости! — И Борис Петрович, простив Саше его невежливость, обнял его, стиснув могучими ручищами. — Слышь, не злопамятствуй! — Он выпустил Сашу, повел еще разок круглыми глазами по молодым лицам, пошел, твердо ступая, к дому. Спина у него была борцовская. Тяжелейшего веса был борец. От его дружеского объятия у Саши заломило в плечах.

— Прошу, друзья! Оля, зови! — Андрей стоял у калитки, прижимая к груди картонный ящик с бутылками и снедью. На ящике был оттиснут фирменный шотландец в красном ярком камзоле, в красных чулках. И Андрей тоже был сейчас весь в красном. Солнце его высветило, в последний раз вынырнув над рекой. И дом Андрея, новенький и умелый, с нынешними щедрыми окнами, тоже в зарево оделся. Вспыхнули над ним верхушки сосен.

— Ребятки, прошу вас, — неуверенно позвала Ольга.

— Нет, — сказал Гоша. — Прости, Оля, нет.

— А ты, Катя?

— Оленька, ну что нам с ними делать, о чем говорить?

— Народ, что замешкались?! — Андрей уже стоял на ступеньках веранды. — Оля, ты мне нужна!

Оля шагнула к дому, оглянулась:

— А вы, Саша? Вас велено звать.

— Нет, — сказал Саша. — Мне домой пора.

— А вот вам бы отказываться не следовало, — сказал Гоша. — Свои вам люди, друзья, как выяснилось. Одна, так сказать, сфера обслуживания.

— Эй, не задирайся! — сказал Саша.

— Разве я задираюсь? Просто констатирую, просто устанавливаю сферу тяготения.

Саша поглядел на Катю. Он, как счастья, ждал ее поддержки. Пустая перепалка по пустому поводу, идти или не идти к кому-то там в гости, но и не пустая перепалка и не по пустому поводу. Стеночка, опять та самая незримая стеночка, которую ощутил Саша на Ольгиной свадьбе, пролегла здесь. Там она пролегла между теми, кто был со стороны жениха, и теми, кто был со стороны невесты. Но и тут она снова пролегла между Гошей и Катей и гороподобным этим делягой Борисом Петровичем. Пролегла между дачкой Кати и домом Андрея. Пролегла между Катиным Бимкой и сиплоголосыми цепными псами. Конечно же у Андрея должен был быть на даче именно такой пес. Дом-то велик, за всем не уследишь, надобен сторож.

Саша глядел на Катю. Он старался понять: а его-то она пустила за свою стеночку? Гоша был с ней, это было ясно, они стояли по одну сторону. А он? Гоша не желал его пускать на свою сторону. Да черт с ним, с Гошей! Катя, Катя что думала?

Так быстро стемнело, что не разглядеть было, о чем она сейчас думала. На минутку бы хоть задержалось солнце. Нет, ушло. И даже заревой след свой прибрало с горизонта. Темно стало.

— Катя! — окликнул ее Саша. — Ты что молчишь?

— Холодно стало, — сказала она. — Ты остаешься?

Вот он и понял: и она тоже отгородилась от него стеночкой. Он повернулся и пошел от них, от нее и от Гоши, с которым она вместе выросла, который был ее женихом, которого ничего не стоило и швырнуть и прибить, да только ничего бы это не изменило.

— Саша, куда же вы?! — услышал он за спиной жалобный голос Ольги. — Зина, ты-то хоть пойдешь?

— Пойду, — медленно отозвалась Зина, добрый человек.

Саша проснулся и увидел над собой чужой потолок. По чужому потолку всегда ползают чужие тени, некие незнакомцы, появление которых удивляет и настораживает. Откуда? Почему здесь? Дома, в своей комнате, просыпаясь, Саша по теням на потолке угадывал, и какая погода за окном, и высоко ли солнце в небе. Тени выскальзывали из-за шторы, всегда из одного и того же угла, тянулись наискосок к противоположному. Это были люди, соседи, пересекавшие двор. Солнце повыше — соседи делались покороче. Совсем заспался — соседи становились почти круглыми, не шли, а катились. А если все на свете проспал, то теней на потолке уже не было — по делам разошлись.

Свой потолок Саша любил. Интересно было угадывать, чья да чья тень. Он и угадывал. Эта тень соседки Вали. Плывет. А это заковыляла старая дворничиха, припадая и тенью на обе ноги. А это две молоденькие девчушки пробежали, чиркнув по потолку, как пескарики в мелкой воде.

Потолок, в который смотрел сейчас Саша, чужие демонстрировал ему тени, из незнакомой жизни. И тени эти были зыбкими, неточными, двигались на длинных, подгибающихся ногах, словно приплясывая, будто подхохатывая над кем-то, глумясь над кем-то. Потолок навис низко, и тени лезли своими ломкими конечностями в глаза.

Саша отвернулся, еще ничего не поняв и не вспомнив. Просто отвернулся от этих плясунов на потолке, которые его обозлили. Саша приподнялся на локтях и увидел себя. Почудилось, что это не он, что это не с ним все происходит. Он так на себя никогда не взглядывал, так себя никогда не рассматривал, не был так наг перед собой. Почудилось и отчудилось.

Он вспомнил…

Вчера это началось. Вчера что-то кончилось и что-то началось.

Каждый день что-то кончается и что-то начинается. Но не каждый день так. Есть рубежи, есть стеночки, которые переступаешь или за которые не пускают. Есть обходы, есть зигзаги. Кажется, есть еще и тупики. В жизни нашей всякое понагорожено и каких только нет дорог и объездов. И даже светофоры в жизни нашей имеются. Красные, желтые, зеленые. Они вспыхивают, мигают. Впрочем, их можно не заметить. И тогда нас останавливает свисток регулировщика. Именно так, регулировщика. Он есть в каждом из нас — этот регулировщик со свистком у губ. Впрочем, и наши регулировщики не всегда все замечают. А бывают и придирами, бывают просто вздорными существами. Но на них есть управа, для них есть всеобщий наш начальник — наша Совесть. Она всему в нас начальник. Нет, не начальник, а начало. Начало и конец.