Лазарь Карелин – Риск (страница 27)

Удальцову вздумалось вернуться в свой загородный дом так же, той же дорожкой, какой его покинул, таясь от своих охранников. Данута не поехала с ним в его дом, отказалась наотрез. У нее в Москве были друзья трехреченские, у них и остановилась. Сказала:

— А вдруг там у тебя та, из Португалии. Примчалась, может, узнав, что случилось. А вдруг она тебя любит. Надо разобраться, Вадим. Я не украсть тебя вздумала. Определись сперва.

Пойми их, женщин.

В тайге, на заимке, как поклялась: «На любую линию». С тобой… А в Москве вдруг велит: «Определись сперва».

— Светлана в Португалии, — сказал Удальцов. — И в ус себе не дует.

— Она у тебя усатая? — усмехнулась Данута. — Сколько оттуда лету?

— Часов пять.

— Может, сидит уже на даче под Москвой, ждет тебя? Телевидение на весь мир весть разнесло.

— Не думаю, что узнав, рванулась в Москву, — сказал Удальцов и сам себе, прикидывая, отрицательно мотнул головой. — Зачем? В особнячке под Лиссабоном куда как спокойнее.

— Может, звонит, надрывается, факсы шлет, чтобы летел к ней, чтобы укрылся там у нее?

— Не думаю, не думаю.

— Определись, Вадим. Я-то определилась. А — ты? Москва ваша не наш Трехреченск. Здесь мути много, тумана, неправды. Смог вот.

— Ладно, скатаю сам один. Но это ты зря, Данута, плохо подумала о Москве.

— Провинциалочка ведь, недоверчивая ведь. — Она прижалась к нему. — Береги себя, Вадим. Охрану покличь. Оглядывайся, как в тайге у нас, когда там шатун бродит. Слышишь, оглядывайся, сторожись.

— Позвоню тебе рано утром.

— Можешь и ночью позвонить. Я спать-то не буду.

— А то и приеду. Ночью-то можно? Друзья твои, как?

— Если мужем ко мне, то все можно. Если полюбовником, то с опаской.

— А молодые? Исханжились у себя там?

— Мы, Вадим, таежный народ, в старом обряде живем. А у меня еще и бабушка — католичка корнями. Вот как я схвачена.

— Ладно, жди, схваченная. — Он вдруг руку ей поцеловал, хотя этот обычай галантный ему был почти неведом. Промежуточный был жест. А тут вот, руку ее к губам прижал, вздрогнувшую руку. Она поцеловала его в затылок, шепнула:

— Береги, береги себя.

На улице, поймав такси, Удальцов подтвердил свое решение, куда сперва податься, назвал водителю дачный поселок, хотя туда ехать было не очень-то разумно. Там его могли ждать. Но сказалось слово, он доверял внезапному решению, будто не им принятому. А кем? Он доверял Судьбе. Пока как-то выходило, что выручала Судьба.

На загородном шоссе, когда невдалеке завиделись аэродромные огоньки, эти полосы во тьме, указывающие путь самолетам, и когда миновала машина красно-кирпичный храм у дороги, в котором еще шла вечерняя служба — у дверей там толпились старухи, Удальцов велел шоферу остановиться. Тоже внезапное решение. Почему — здесь? До дома его было еще далеко.

А потому здесь, что совсем невдалеке светилось тускло придорожное хилое кафе. То самое, где была женщина, без лишних слов согласившаяся поохранять его «жигуль». Без лишних слов, но посоветовав на дорожку что-то со значением. Что сказала-то? Он ее слова забыл. Сейчас подойдет к кафе, войдет, спросит, если эта женщина там, как, мол, с его машиной, не загоняла ли «жигуленка»? И поговорят опять, совсем незнакомые, чужие друг другу, а вот — доверием друг к другу зажившие. Сколько прошло с того дня, когда он тут оставил машину? С десяток дней всего. А сколько случилось всего…

Та женщина была за стойкой. Сразу узнала. Наклонилась, вобрала во взгляд.

— А я уж ждать перестала. Что с плечом-то? Бинты торчат. Вы — кто?

— Попал в перестрелку.

— Господи, как в кино! Машину сейчас заберете? Я ее и не тронула. Выпить чего налить? Ах да, вам нельзя, если покатите. Что же это за перестрелка? Вот жизнь началась. Как в кино. — Она все разглядывала его. Достала с полки ключи от машины, вышла из-за стойки, подошла, все вглядываясь. — Какой-то вы не такой, как тогда. Красивый какой-то. И вообще красивый, и вот еще того больше. Может, влюбились?

— Угадала. Угадала, смотрю.

— А женщины и вообще угады. Особенно, если петушок поклевал. Заглядывайте все же. А вдруг да понадоблюсь. Подружились ведь.

— Как-то вот сразу, — Удальцов взял ключи. — Верно, верю вам. Может, чем помочь могу? Хотите, в долю войду, отремонтируем тут все, рекламу организуем. Стану вашим компаньоном. А? Деньги есть.

— Деньги мне нужны. Что ж, заезжайте, обсудим. А в перестрелку не угожу? Вы такой…

— Не ручаюсь, тут не ручаюсь. Пошла полоска. Стало быть, я такой? А — какой? — Удальцов вынул из бумажника несколько купюр, положил на стойку. — И вы такая. А — какая?

Постояли рядом, вгляделись друг в друга, в доверие входя. Чужие совсем, но уже и не чужие. Удальцов пошел к выходу, подкидывая здоровой рукой ключи.

Женщина окликнула, посоветовала в спину:

— Гаси глаза, парень. Гаси глаза. Тогда был в себе уверен, богатые всегда самоуверенные. Глаза и зазнавались. Теперь иначе горят, влюбился. Попал в передрягу, а счастлив. Людишки тоже этого не любят, завидуют. Гаси, гаси глаза!

Вот и вспомнились ее слова. Он оглянулся от двери. Сказал:

— Глаза не фары.

«Жигуль», хоть и застоялся, завелся легко. Истосковался «жигуленок». И когда покатил, то сам себе начал скорость добавлять, вырываясь на асфальт.

Вот и сельское кладбище. Тут совсем уже темно было. Только у ворот светился фонарь. Ничего, дорожка все же была освещена, выкатилась по-летнему яркая луна. Да, вот и лето наступило. Уезжал из весны, вернулся в лето. Это кладбище подмосковное, деревья старые, напомнили Трехреченск, заимку, баньку ту — напомнили, напомнили. Далеко все отлетело, вмиг прилетело. Крутить начала Судьба. Что ж, он был и создан для крутежной жизни.

На улочку, где стоял гараж тайный, Удальцов совсем тихо въехал. Остановил машину на обочине, пошел к гаражу, оглядываясь, сторожась. Будто на задание вышел. Так и получалось — он вышел на задание.

Дверь в гараж была приотворена, застряли створы в буйно проросшей траве. Удальцов втиснулся в щель в дверях, не потревожил створы. Таким тут и останется этот гараж, брошенный будто. Запасный выход. Начал уже смекать, что к чему, вступив на тропу войны. И верно, как в кино. Но и то еще верно, что это уже жизнью стало, чтобы, как в кино. Нашей распрекрасной жизнью. Действительностью! Как в кино, как в боевиках американских, но только кровь всамделишная. Убит пятью выстрелами Василий Блинов. Солдат, «альфовец». Три пули в спину, две в голову. На смелого напал бандит, в спину ударил. Знал, что лицом к лицу с Василием Блиновым рискованно оказаться. Ничего, теперь с ним, с Вадимом Удальцовым, будешь иметь дело. Кто будет иметь дело? Тот, кто стрелял, бандюга, наемник? И он, конечно. Но и тот, и те, кто заказывал убийство. Кто? Сколько их? Где их искать? Залегли. Попрятались. Война началась.

Удальцов просунулся, оберегая плечо, в узкий проход, ведущий из гаража в дом. Прошел в темноте. Вот он и в доме у себя. Потянулся, чтобы свет зажечь, но тотчас отдернул руку. В темноте должно ему было пребывать — тут, у себя в доме, на своей распрекрасной даче. И двигаться, будто грабитель залез, бесшумно, крадучись. У себя, в своем доме. А вдруг да снаружи кто-то подстерегает? А вдруг да догадались, что он сюда сперва направится? Война, война началась. Он поднялся по лестнице в кабинет на втором этаже, похвалив себя, что ни одна ступенька не скрипнула. Он подошел к столу, на который падал из-за шторы лунный луч. Хорошо светил, достаточно хорошо, чтобы разглядеть стопку факсовых срывов, каких-то факсовых вскриков, уложенных у него на столе секретаршей. Он отсутствовал, но деловая жизнь продолжалась. Дела шли, дела делались. Даром, что ли, и стрелять уже начали из-за этих дел. Убивать! Такие, стало быть, дела. Не криминальными дела бывают, когда деньги небольшие. К большим деньгам липнет уголовщина, привязывается хотя бы.

Удальцов сгреб факсовые листки, пошел с ними в ванную, затворив дверь, зажег свет. У ванной не было окна, комната эта была зеркалами поширена, даже с бассейном-ванной была, интимный в доме зальчик. Вот в такой интимности и начал читать факсы Удальцов. Все дела, дела. И дважды вскрики от Светланы из Португалии. В одну строку: «Какой ужас! Мне лучше оставаться здесь! В безопасности!» И снова вскрик: «Надеюсь, я в безопасности?! Какой ужас!» Для себя в безопасности. Для себя — надежда, спасение от ужаса. А то, что он сейчас в небезопасности — про это ни слова. Он — мужчина, все верно, он сам за себя должен постоять. А она — женщина, ныне пребывающая в ужасе. Все верно. Данута велела ему определиться. Зачем? Все мигом встало на свои места, определилось. «Какой ужас!» И еще: «Мне лучше оставаться здесь!»

— Оставайся! — Он отшвырнул листки.

Отсюда, из собственного дома, позвонить было нельзя. Могли перехватить разговор. Он имел дело с обученными гадами. Звонить Дануте обещал? Не отсюда! Ее, а вот ее надо оберегать, чтобы не подставить. Она кинется помогать, она не спросит: «Надеюсь, я в безопасности?» На войне, так уж узаконилось в жизни, люди проверяются — друзья, родные, любимые. Все! Но разве началась война? Для него — началась.

Разделся, встал под душ, а это не просто было, когда плечо в бинтах. Но все же сволок одежду, сунул себя под душ. Здесь же, на полу, на махровых полотенцах улегся спать. Сколько проспал? Сколько нужно, когда на войне. Силы вернул, передохнул. Трех часов ему хватило.