Лазарь Карелин – Риск (страница 2)

Эта была школа на крови. Он, Вадим Удальцов, прошел ее. Подполковничьи погоны в такой школе заслуживаются собственной кровью. Выучивала эта школа казаться и простым, даже наивным, ну рубахой парнем. Казаться! Он и казался. Да и по сути был таким, изначально был таким, мог и остаться в таких. Нет, жизнь не дала остаться в таких. Себя утратил, научившись себя такого играть. Такие дела, такая планида.

Пошли, пошли дела. Связи, связи. Стал свой тянуть бизнес. Стал в нем шире и шире закидывать сеть. Спорт тут тоже помогал, был он ведь и спортсменом. В Афганистане ему не довелось повоевать, не та у него была служба, повыше рангом была служба, был он солдатом иного фронта. В «Афгане» не был, но как бы и был. Связи с «афганцами» у него были крепкие. И когда те кинулись в бизнес, уповая на солдатские льготы, он с ними сошелся, стали одно дело делать. Связи, связи… Уже и туда его судьба стала за руку вводить, куда и в мечтах еще недавно не смел заглянуть. На «ты» начиналась жизнь с сильными мира сего.

И вот, а вот сегодня, имея все, что душе угодно, все, все, что по фильмам кажут про жизнь миллионеров, мульти даже миллионеров, он вдруг подошел к той стеночке, в которую упираешься лбом. Тупиком зовется эта стеночка. Дальше-то что? А дальше-то — как, куда, с кем? И просто стало вонять опасностью, смертельной.

Стоит ему лишь изобразить на листке, на документе свою подпись размыкающую, как дело начнется, проект покатит, станет не на бумаге, а на деле делом, но и грянет осознание, что в этом проекте, в его развитии он уже не нужен. Сделал свое дело, а сделав, стал уже мешать. Так всегда бывает, закон бизнеса, когда работают на риске, ибо рискующие не могут не понимать, что вступили в зону короткого успеха, что на пятки кто-то наступает и что время твое прошло или проходит, вот-вот пройдет. Его время почти прошло. Вонять стало этой опасностью, когда твое время прошло, когда ты уже никому не нужен, ибо свое уже исполнил.

В его бизнесе, где несколько сотен было задействовано людей, все с прошлым рисковым, с настоящим не без криминала, его выдвинули в вожаки, это так, но уже и просигналили, чтоб сходил с дистанции. А не то…

А вот, если не сойдет, то случится с ним что-то подобное тому, что случилось с парнем милейшим, которого истыкали кортиками. Он едва выжил. Или вот в такой случай попадет, который на кладбище одном недавно случился, когда там просто братскую могилу сработали, взорвав на поминании павших бойцов с два десятка поминателей. И еще повезло, что всего два десятка полегли. Или вдруг в какой-то газетке, свободной от любых устоев, про него напишут, он-де, такой-сякой-разэтакий. И его замарают, и друзей опакостят, а еще и ниточку обозначат — туда, в верха, где лишь одно благородство царит. И эта ниточка будет ничем не хуже шелкового шнурка, который в Турции когда-то посылали на золотой тарелочке тому, кто должен был, получив шнурок, незамедлительно на нем себя вздернуть.

Словом, он подписывал не только начало нового проекта, новых дел, где задействован товар бутылочный на сотню миллионов зеленых, он еще подписывал свой себе возможный приговор. Лишним становился. Мешать сразу начинал. Не понял, что да как и почему, но спиной, звериным нюхом почувствовал, натренированностью солдатской учуял, что вшагивает в зону пристрельного огня. Перебежать эту зону, переползти ее можно, конечно, но шанс на удачу крайне мал. Простреливается зона-то.

И все же в это утро, когда на дворе нежаркое солнце засветило, май завершался, теплынь еще не была жарой, но сулила радость в жизни, в такое радостное утро, подойдя к окну своего офиса, он подписал документ, вчинил свою третью и размыкающую подпись. Не на столе подписал, на подоконнике, глядя в глаза не слишком еще знойному солнцу, глядя на зелень молодую на тополях, глядя на проклюнувшуюся траву. То была жизнь. Он подписал себе смерть. Да, да, не заблуждался, ибо спина мурашками покрылась, — был он опытен в разборе ситуации жизни, в оценке шансов на перебежку пристрелянной зоны. Он подписал документ и вшагнул в эту зону. Вшагнул!

Был он не трусом, не обучен был на трусость. Сильный, натренированный, привык быть смелым. Не зная, что смел, был смелым, мог им быть, владел всяческими возможностями, чтобы им быть. Но и везло ему. И всю дорогу везло. Это потому, что свое дело делал, был предназначен этому делу, натренирован на рисковые дела.

«Солдатом удачи» подобных ему называли. И они что-то такое свершали на всем земном шарике, что всегда было почти и не законным, хотя делалось иногда и во имя неких там властителей. Он нынче на себя стал работать, но как бы и на других тоже, на и некоторых властителей тоже. Впрочем, а вот и стеночка по имени «тупик».

Остро жить захотелось, когда начертал, глядя за окно, свою подпись. Позвал секретаршу, нажав на кнопку, вошла милая дамочка, вырядившаяся на работу, будто шла на вечеринку. Отдал ей листок, чтобы отнесла куда следует, коснулся ее крутого задочка ладонью, что было в обряде, почувствовал ее упругий вздрог, углядев в ее глазах промельк готовности, хоть сейчас, хоть вот тут, лишь дверь замкнуть, — отпустил ее и озяб окончательно. Рвануть бы куда-нибудь, сбежать бы… В тишину бы податься. Туда, где его никто не знал, совсем никто, ни единая чтобы душа. И чтобы там, в тишине этой, вот такая же молодая трава зеленела, такие же набухали листики на тополях. Спрятаться, исчезнуть, сбежать, да, сбежать, рванулась душа. А — куда? А — как? Его караулили враги, но караулила и собственная охрана. Надо было заметать следы и от охраны, где верить можно было всем, но не следовало верить никому, включая друзей.

К счастью, у него не было детей. Да, к счастью. Они бы, дети его, стали бы заложниками. Нет, не было никого. К счастью, у него не было и жены. По-настоящему если, то не было. Конечно, имелась очередная спутница жизни, великолепный экземпляр женщины — спутницы удачи, сотоварки по трате твоих денег. Пару лет уже тянулся очередной роман. Красивая, ноги от бровей, умная своим бабьим умом, великолепно умеющая держаться, когда не выбалтывается невежество, задвинутое в загадочную молчаливость.

Изменяла она ему? Разумеется. Казалось бы, ему, сильному, вполне мужику, которого женщины, молодые и видные, самых разных уровней успеха женщины, обстреливали неизменно глазами, — казалось бы, ну с чего бы такому изменять? Но в их среде, в их урагане жизни, когда все доступно и все можно, как-то заскользило все, стало неважным, стало безразмерным. Мораль? Что за штуковина? У них, в скольжении их по жизни, случались случаи, когда отказать мужику, потянувшемуся, было сложней, чем дозволить. И для дела могло быть кстати, ибо все у них было, но вот когда кто-то кого-то вдруг возжелал, — вот это еще угревало, казалось занятным. Не изменяла, а так, при случае, когда не отвертеться, ну, позволяла. И все ведь среди дружков-приятелей. Скользили по жизни. Ураганила жизнь, но ураганы были не страшными, с ног не сносили. Иное было страшным, опасность была в том, утаивалась в том, что вдруг начинал понимать, что ты уже не нужен кому-то там в деле, что ты уже мешаешь кому-то там в каком-то там проекте, который дает просто сумасшедшую прибыль, и она, эта прибыль, пойдет в руки кого-то там, где-то там и без твоего участия.

А раз стал мешать, могут и устранить. Не угадаешь, кто задумал, кто поднанял исполнителя. Шито-крыто все. Прокуроры, следователи опять собьются с ног. А если что и нанюхают, то и следователю с прокурором хочется жить, детей из школы встречать, жену отпускать в магазин без страха и даже ужаса. Каждодневного ужаса.

Изменяла ли она ему? Разумеется. Он ей — тоже. А когда рядом бывали, на всяких там сборищах, среди политиков, артистов и прочей тусовщины, их провожали восхищенными взглядами. «Какая дивная пара!» Что он, сильный, рослый, смелый, с открытым лицом. Что она, модель на загляденье, со вкусом одета, не то, что некоторые, вынырнувшие из российской глухомани на столичный подиум. Нет, вполне светская львица и еще и прекрасно молода. «Какая дивная пара»!

Им завидовали, ими восхищались. Властители мира сего их примечали, заносили в свои мозговые компьютеры. Эти сходки светские были в чем-то и отделом кадров. На них, случалось, карьеры зачинались. Связи, связи завязывались.

Сейчас спутница по жизни была в отъезде. И не мечталось еще такое недавно. Где была-то? А в Португалии, у самого у берега Атлантического океана. В мирном поселке для богатых, в пятидесяти милях от Лиссабона. Что там делала? А жила в своем, в их, недавно им купленном, доме. В особняке, если точно. Комнат там было семь, два этажа, бассейн был, теннисный корт. Деревья апельсиновые в саду, виноградные лозы плели над головами свои узоры. Не мечталось такое, нет. А вот, нате вам, сбылось поверх мечтаний. Такая жизнь, такое время.

Там сейчас, у Атлантического океана, волны которого иной раз добрызгивают до ограды. Что поделывает? А пора высаживать в грунт цветочные луковицы. Вокруг Москвы сажают картошку, лучок, а где и огурцы, помидоры под пленкой. А там, в их особнячке португальском, его женщина высаживает диковинные какие-то цветы, только цветы. Картошку, лучок, помидоры — все это она заказывает для себя по телефону. Вот так.