Лазарь Карелин – Риск (страница 4)

— Все не обмозгуешь. Ты о чем со мной разговор начал?

— Это так, все предусмотреть невозможно. А разговор мой как раз про то, что нам следует менять круг интересов. Подходим к концу с разными там льготами, послаблениями, учетом заслуг. Строже жизнь пошла. Надо нам, как думаю, вставать на путь законопослушания. Конечно, с поправкой на российский бардак. А, командир?

— Трусить, гляжу, начал?

— Так ведь не я один.

— Полагаешь, и я тоже?

— Вам, командир, это чувство не свойственно, как думаю. Но вот устал… А что такое усталость у нашего брата?..

— Понятливый, понятливый ты парень, Юрочка. Но я не то чтобы устал. Просто поташнивает что-то.

— Тоже примета. Вот я и говорю, надо менять нам стиль, командир.

— Кстати, если я командир, так ты-то у нас по какой кличке идешь?

— Без клички обхожусь. Разве что за спиной.

— А за спиной?

— Слыхал раз-другой, когда меня не ждали, что называют Гусем. Был такой правый крайний в «Спартаке». Так что я не обижаюсь, сильно играл.

— Да, да, и я слышал. Кстати, когда-то за «Спартак» болел.

— Вот я и не обижаюсь. Весь стадион орал: «Гусь, Гусь, шайбу!» А все же Светлане — свет Романовне — отбить факсик?

— Нет, хочу нагрянуть. Да и не сразу к ней.

— Билетик куда заказать?

— Еще не решил. В последнюю минуту.

— За денежными поступлениями пригляжу. Может, пока вас не будет, сменить охрану? Ну, не всех, а некоторых?

— Зачем?

— Для профилактики.

— Не доверяешь кому-то?

— Сам не пойму. Тревожусь. Вот и вы…

— Не угадал про меня, Юра. Ступай. Охрану прошерсти, это не помешает. И вот что, никому, что я куда-то решил отъехать. Когда спохватятся, тогда и сочини что-нибудь. А там я и вернусь. Через недельку-другую.

— Записочку мне оставьте все же, что да когда делать, что да кому сказать. Проект-то закрутил колесами.

— Оставлю, оставлю. А, кстати, зачем? Ты ли не знаешь все?

— Но не на уровне командира.

— Говорят, гуси спасли Рим.

— Там меньше бардака было, как думаю.

— Не скажи. Пал ведь Рим-то, через какое-то время.

— На наш бы век хватило б … Сегодня рванете? Завтра?

— Как вздумается. Давай руку на всякий случай. — Они обнялись, постояли, обнявшись, недолго, расстались.

В своей московской квартире он почти не бывал с недавней поры. Это когда супруга учинила там евроремонт престижный. Все стены стали светло-скользкими, между дверей и вместо них врубились арки, пол под ногами норовил выскользнуть. Нет, не стало тянуть туда. Да и соседи в доме были не «свои», а всего лишь — «наши». Престижный дом, престижные соседи. Машины во дворе престижнейшие. Бабы, когда в лифте сталкивались, пахли заморщиной, но почти все были квелоликие и замалеванные. Не тянуло в московский дом, отталкивало даже от него.

А вот во Внуково, где была дача, туда ехал всегда с готовностью. Дача была не той совсем, какой еще недавно была. Стал дом и не дачей, а каким-то хитрым домиком, крепостью по сути. Все было укреплено решетками, стальными дверями. Было вокруг понатыкано — сам велел! — всяческих «смотрил», когда аппаратик с крутящейся головкой фиксирует на экране в прихожей, кто подъехал, кто взошел. И ворота в дом уже не растворялись, а въезжал он сразу в гараж, а уж оттуда, когда задвигались створы, входил прямо из машины в дверцу, впускавшую в дом. Что за жизнь?! Сами себя затравили! Такая дача или подобная дача, «хитрые эти домики» вокруг Москвы во множестве встали. И даже престижным было так себя охранять. Да, а еще была у него живая охрана. Поехал, рванул во Внуково, а следом увязалась «Вольво» с тремя парнями, умеющими стрелять на вскид, с обеих рук, между прочим. И водитель его был из сотоварищей по «Альфе», ну и рядом сидел паренек из мастеров спорта по самбо. Господи, пять человек его пасли в обычный день, среди бела дня! И это еще не весь охранный штат. И это еще не столь много, если сравнить с каким-то, скажем, слугой народа. Докатились! Додемократились! И спина мерзнет то и дело, будто почувствовала себя мишенью. Устал, устал, это от усталости. Трусить он не умел, был не обучен трусить.

Приехали. Раздвинулись створы гаражных дверей, вкатилась с ходу машина в глубокий гараж, встала. Выскочили его охранники, деловито все оглядели, дождались, когда створы дверей сомкнулись, не без облегчения оживились. Все, доставили шефа домой! Все!

— Гуляйте, парни, — сказал охранникам. — Сегодня из дома ни на шаг.

И вшагнул в дом, в дверцу в стене, за которой сверкнула роскошь обширного зальчика, гостевой комнаты. Ее обиходила супруга, навесив на стены до десятка морских пейзажей и картинок про российские просторы. У всех картин были дорогие рамы. По сути, если честно, в рамах все и дело. Разбирайся там, кто малевал и про что малевал, — всяк свое талдычит, каждый свой вкус имеет. А рама, если дорогая, с позолотой, с резьбой, — она всегда себя заявит, обозначит высокую свою цену.

И все же милая была комната, утеплена была этими картинами, в которых не было тревоги, был уют, была ясна задача художников, чтобы душа разжалась. Море — милое, курортное отчасти. Поля, леса — милая Родина.

Прошел через гостиную, по лестнице взбежал к себе на второй этаж, где были спальни и был его дачный кабинет. Там тоже жена расстаралась. За распахнутыми дверями спальни зазывно разлеглась почти круглая тахта, с подушечками, которые про многое знали да помалкивали. А в дверь распахнутую кабинета из-за широкого окна-балкона глядели цветущие деревца, японские невеликанчики. Милый кабинет, славный такой, уютный. Не для работы, но и для работы. Тут хорошо обдумывалось. А работа его и была обдумыванием, что да как. Исхитрялись нынче людишки, обман на обман наползал. Тут он обдумывал свои обманы. Если честно, именно так — обманы. Дурили его, дурил он. Но у него пока лучше выходило, чем у его конкурентов. Не потому-то и подмораживает нынче спина, что лучше у него выходило? Тех, кто умелей бывал, иногда, и тоже в нынешней манере, просто-напросто убирали. «Нет человека — нет проблемы». Это, кажется, сталинские слова. Что же, назад, к нему подаемся? Нет, вперед, все вперед подаемся. Тогда так убирали, нынче — эдак. Тогда одни «заказывали», нынче — другие. А суть все та же: чтобы не было проблем.

Вдруг зазвонил телефон на письменном столе. Там с пяток было аппаратов. Для дачи больше и не нужно. И у каждого аппарата был свой голос. Он знал, кто какой голос подает. Тот, что сейчас зазвонил, был из самых молчаливых телефонов. Редко кто звонил по нему. Не знали просто номера. Личный был телефон, можно сказать, интимный. И вот — задребезжал как-то на свой манер, голоском, схожим с шепотом. Мол, это я, мол, а ты меня совсем — со-овсем забыл.

Но он давно не сообщал бабью этот номер. Запамятовал, знала ли жена этот номер. Вот Юрик Симаков знал, конечно. Он, раб-друг, много чего знал про своего командира. Но не он же звонит, только расстались.

Поднял трубку, сказал отрывисто, отгораживаясь наперед:

— Что еще за дела?

— Это ты, миленький? — заворковал в трубке скверный женский голосок, такой самый, который уже пару раз его доставал, но по другим аппаратам. — На дачке затаился? Ничего, достанем.

— У тебя, сучка, голос сифилитический. Лечись, шанкерная. — Он грубил на отмашь, уповая, что проймет эту бабу. Угадал! Взвилась бабенка:

— Достанем! Достанем! Пиши завещание! — И хлопнула у себя там трубку.

Конечно же, из автомата звонила. Номер на автоответчике был пропечатан, но номер этот можно было не проверять. Из автомата звонила шанкерная.

Да, пошла игра на нервах. И письма подбрасывали, и вот звонили. Но это не совсем то самое, когда настоящая приходит опасность. Тогда все умолкает вокруг. Как перед штормом на море. И тогда…

Надо срываться до воцарения этой предгрозовой тишины, до начала тайфуна. Хоть за миг, но — до.

А что, а вот он и сорвется. Немедленно. Выучила жизнь, что-то да преподала жизнь, чтобы продлить, так сказать, очарование.

Решено. Срывается. Немедленно.

Никаких записок Юрочке, никаких уведомлений супруге. Разве что краткую все же информацию надо дать. Присел к столу, схватил лист, начертал: «Буду не так чтобы скоро, но в самое время». Подписался. Положил лист на видное место, прижав одним из телефонов. Поднялся, почти рванулся. Началось, взорвалось все мигом. Наизусть, армейской памятью собрался. Был у него заплечный сидор, ну, мешок из сдвоенной парусины, да еще с нейлоновой прокладкой между полотен парусины. Такой не прострелить, не проткнуть ножом. Это был «альфовский» заплечный мешок. Туда многое можно было вместить. И уместил, собираясь по памяти, как на задание, как на возможный бой. Что нужно, то и засунул, память вела. И еще вот деньги надо было прихватить. Привык с большими деньгами в путь кидаться. Что было в сейфе, то в мешок и выгреб. Не считал, но понимал, что денег насовал немало. И все рублевые пачки, доллары брать не стал. Куда-то туда наметил укатить, где доллары могли подставить. А куда собрался-то? Еще не знал, но почти знал. Куда-то туда, в глухомань какую-то, где даже нет железной дороги. Там, где рельсы, где станция, там непременно встретить мог соученика по МИИТу, бедолагу в фуражке с красным околышком. Не всем же фартит в жизни. И бедолага этот его бы узнал. Как же, как же, в институте был из заметных.

Итак, в глухомань, где нет даже рельсовых путей. В Сибирь, на самый край? Далековато. В пути заприметят. В самолете опознают. Это уже по новой своей жизни будет засвечен. Куда же?