Лазарь Карелин – Риск (страница 6)

— А сам — куда? — женщина насторожилась, но и заинтересовалась.

— Мне пешочком надо пройти. К станции. Рвану на электричке.

— Слушай, парень, мужчина дорогой, а ты какой-то сам не свой, если вглядеться.

— Свой, свой, если вглядеться.

— Обыкновенный, вроде, а глаза… Гаси глаза, парень.

— Как это? А, понял. Ладно, погашу. Это ты, милая, во мне огонечек запалила. Гашу, гашу.

— Не во мне дело. Есть будешь? Ладно, ключи давай, если машину оставляешь. Не зря же ей тут стоять. А права у меня выправлены. Что подать?

— Бутерброд с сыром, водицы нацеди. Вон из той бутылки заморской.

Женщина достала бутерброд, положила на бумажную тарелочку, стала наливать воду. И все поглядывала на него, прикидывала что-то. Не бывает в жизни мимолетных встреч. Всякая встреча мужчины и женщины, едва зародившийся разговор между ними может и судьбой обернуться. Но может и в промельк, как в песок, уйти.

Он достал бумажник набитый, протянул женщине три бумажки. Сказал:

— За машину, чтобы сберегла. — Положил на стойку ключи.

— Много, — сказала она. — Ладно, до встречи, загадочный. Не забудь, что машину тут кинул.

— Не забуду. — Он пошел из кафе. Спина его, которая частенько примерзала, сейчас угрелась от ее, этой женщины за стойкой, глаз.

Что ж, начало его побега развивалось благоприятно. И этот ее совет полезен: «Гаси глаза».

Можно переодеться да забыть про лицо, про глаза, про повадки свои. И бумажник набитый не след выхватывать. Пистолет-то на себе привычно припрятал. Гаси, гаси себя, парень.

И вот он в поезде, который путь держит в Пермь. Но он в вагоне, дальше по Уралу нацеленном. В Перми отцепят вагон, чтобы подцепить к местному поезду, идущему на северо-запад, к шахтерским Кизелу и Губахе, к химическим Березникам, к шахтерско-химическому Соликамску. Там железнодорожная линия обрывается. Что ему и нужно. Рельсовую географию страны он все же знал, каким-никаким, а путейцем был. Остались от институтской науки, небрежно вбираемой, какие-то все же знания. Вспомнил, что за Соликамском есть города, погрузившиеся в тайгу, а там и тишина заветная может себя подарить. Там реки, речушки, но там и Кама с верховий, царская по рыбе и размаху река. И еще в своих там берегах, без этих разливов от плотин электростанций. Река должна свои берега казать — высокий, что по правую сторону, пологий, клюквенный, морошковый, что по левую. Это был северный край. Там еще и Вишера была, речка с норовом. Там уж и совсем хариусная была речка Колва. Вот туда, к тишине, к быстроводью с перекатами, к хариусам, которые серебряными кинжалами вспыхивают на спиннинговой нитке.

Он был москвичом, там родился, в рисковой некогда да и теперь Марьиной роще, но был он не по-московски привержен к рыбной ловле. И ловил, где бы не доводилось бывать, возле любых рек-речек, ловил — на спиннинг, на удочку, с помощью хитроумных выплетенных «морд», этих устройств, чтобы рыбка зашла, да не вышла. Сетей он не признавал. Сеть — это обман, захват, человеческие хитрости во имя человеческой жадности.

Вот туда, за Соликамск, когда надо будет, пароходиком ползти, когда — перекаты на речках, мелководье, возможно, но вокруг стеной леса, — вот туда порешил себя упрятать. Никогда не бывал в тех северных местах России. Все на юг его кидала жизнь, да не свой, а в чужедальний. Но мечтал побывать, помнил, что мечтал побывать в этих рыбных, таежных, прохладноветровых местах. Там тишина даже издали была слышна. Там не узнает никто, потому что и не ждет его никто, такого вот, каким стал. Ему, нынешнему, богатому-разбогатому, что там делать, в избяной России? Там еще и старообрядцы жили. Кто-то ему рассказывал, что в тех местах соблюдают себя люди, не пьют, не сквернословят. Вот туда и рванулась душа, когда начал вспоминать, а где же еще не пролегли по России железнодорожные пути, но чтобы и не так уж далеко отъезжать, — не на Алтай, не на край Сибири, не к Китаю под бок. Нашлось место. И вот катил к этому месту, вспомнив про город у трех рек, который и назывался — Трехреченск, и для которого реки были дорогами.

Соликамск встретил косым, сплошным дождем. Конец мая, а в этом городе север себя оказывал во всю свою неприглядную силу. Но уже зацветали на улицах акации, свежий дух тут жил, хотя нет-нет да и налетал откуда-то тухлый запашок химического комбината. Не видно было за завесой дождя никакого комбината, но дух свой перегарный он на город насылал.

В поезде почти не слезал с полки, боялся, что узнают. Задерживаться в Соликамске не стал. Все же это был большой город, торговый. Киоски винные маячили в дожде, цвели наклейками. Тут наверняка и его товар сбывался, его агенты шуровали. Засветить себя тут мог вполне. Не отпускала тревога, что узнают, назовут.

Решил на вертолете рвануть в Трехреченск. Не летают? Заплатит, полетит какой-нибудь летчик, польстившись на пачку стосотенных. Но дождь был столь неуемен, так высерил небеса, что не нашелся пилот, когда побывал на вертолетной станции, не захотел никто рисковать. Тут дело было не в деньгах, а в безумности затеи. Над тайгой надо было лететь. А там небеса и в хорошую погоду сумеречны, с низко нависающими тучами.

Поднанял «козла», рванул в порт на Каме. Проскочил через город, примечая лишь вскинувшиеся в дожде, серые от дождя, хмурые стены церквей, но иногда с ярко осененными в позолоте крестами. И тут стали к Богу обращать себя, золотить, винясь, кресты, возводить, винясь, порушенные стены.

Дома за дождем не были слиты в одну линию серого, бревенчатого застроя. В дождь вымокали бревна, становились тусклыми. Но были в городе старинном и новые, казавшиеся протезами четырехэтажки, тоже высеренные дождем. А то вдруг проступали красного кирпича приземистые, из прошлых веков лабазы, древний город, в такой дождь особенно хмурый, но и какой-то многозначительный и вот — с молодой позолотой крестов.

А воздух тут, если не смердил ветряными налетами химкомбината, был сказочный, вкус имел, дарил радость. Он залетал в кабину «козла», ширил грудь, глаза промывал. Акация цвела в городе, девичий был у нее дух, целовала будто девушка тебя, мимолетно, сторожась, робко и пряно все же. Белозубо целовала — так тут цвела акация.

В камском порту, в причаленном к берегу пароходе-станции, — списанном много лет назад пароходе, но вот и службу все же несущем на воде, — там ему повезло. У причала мотался крошечный пароходик, почти катер, но на пару кают, с капитанской рубкой, с бортами сильного очерка, когда такое суденышко может и в бурю плыть. Вот-вот собирался пароходик отчалить, поплыть вверх по Каме, врезаясь в дождь завесой. А что ему дождь? Сильнотелый был пароходик.

Пассажиров собралось не очень много, забились в каюты, сидели при узлах на узких лавках вдоль борта, что-то ели, что-то негромко обсуждали, спать укладывались чуть ли не вповалку.

Но все же был в одной из кают чахлый буфетик. В такой дождь грех не выпить. И возле буфетика, за стойкой которого виднелись смугловатого стекла бутылки в гнездах, сошлись свободные от вахты члены команды, два погодка матроса, братья наверняка, и их старик капитан, в фуражке морской с крабом, изморщинистый морской волк.

Чего-то эти трое ждали, постаивая у стойки. Как — чего? А вот такого справного пассажира, как этот вот, с классным заплечным мешком, повисшем на сильном плече. Свой был человек, родной им, сильный, открытоликий. Не то, что вот те два кавказца в кепках-аэродромах, сидевшие в углу при своих тюках с товаром. Сладкий дух шел от тюков, урюк везли на продажу. Но тюки были так старательно увязаны, что ни урючины не перепадет.

А этот, свой, справный, этот мог и поставить по случаю дождя.

Двинется пароходик, почапает с подкидом на волнах, и выставит команде этот пассажир пару-другую бутылочек. По погоде. Да и традиция такая. Всегда найдется пассажир, уважающий традиции.

Стронулись. Поплыли. В дождь стеной в Каму сунулись. У капитана было испитое лицо. Морщины рассекали лоб и щеки. Не понять про такого, а сколько ему лет. Но в плечах был силен, сух. В тельняшке, конечно, которую сберег от настоящего флота. Как и эту обширную фуражку с крабом, нависавшую над усохшим лицом. Его команда, два молодых парня, тоже в тельняшках, еще были молоды, чтобы дать себя заморщинить. Но блеклоглазые уже были, голубизна их бойких глаз была уже в смуте какой-то.

Сразу, едва пошел пароходик-катер, зазвенели стаканчики. Сразу и за дело стали приниматься, поглядывая на явно денежного пассажира, свойского, справного. А в такую погоденку просто грех не выпить.

— Из Перми? — спросил капитан, протягивая руку, чтобы познакомиться по-людски. Ладонь была у него обширная, шершавая, ухватистыми были пальцы. Ничего, выдержал Удальцов сильный ужим, ответно сильно ужал. Познакомились, глаза в глаза. У капитана были синие глаза, еще недавно такими были, а ныне лишь иногда вспыхивали из туманца синевой. Если постараться, нацелить взгляд. Капитан сейчас и нацеливался, разглядывая. Спросил:

— Геолог?

— Похож?

— Ну. Зачастили к нам нынче геологи. А что искать, все найдено еще при царе Горохе. Найдено-то найдено, да не ухватить. Бездорожье. Реки есть, а к осени не пройти, иссыхают. Зыряне, если взять, землю рыть не любят. Наши тут казаки, если взять, тоже на рыбе живут. Так и пробавляемся из века в век. Коньяка на борту нет, предоплату им гони. А где взять? Зато водочка есть. Вот хотя бы «Уральский следопыт». Или вот «Колва». Заводской напиток, с гарантией. «Ковчег» еще.