Лазарь Карелин – Риск (страница 18)

— Что это с вами? — наклонился к братьям Удальцов. — Пуганул вас этот соплеменник?

— Нет! Почему?! — быстро и пугливо отозвался старший брат. — Зачем говоришь, что соплеменник? Мы родом из Карабаха, он — бакинец.

— Разная вера, — сказал священник. — Помолимся перед трапезой. — И затих, сложил ладони.

И все за столом затихли, сложили ладони. И Вадим Удальцов вслед за всеми. Тут не притворялись, обращаясь к Богу.

Краткую вознесли молитву. Не вслух, про себя. И приступали к шашлыкам, которым нельзя было остывать. Зажевали все. Шашлыки были хороши, но праздник у этого стола был отнят.

Надо же, толкнулся к нарядному крыльцу, понравился ему милый на вид домик, а уже начала крутить-вертеть с ним судьба. Может, даже и Судьба — с большой буковки нечто. Когда женщина молодая и пригожая возникает на твоем пути, когда шажок за шажком ты увязаешь в обстоятельствах ее жизни, не жди, парень, что легко и просто все дальше пойдет. Так не бывает. Случаи плетут нашу жизнь. А женщина, красивая, в печали и загадке, в обстоятельствах трудных, такая, эта полуполячка на краю земли, России, аж за порогами, где волоком пролегал когда-то тракт к судоходным рекам на Сибирь, на Восток, на Китай, — такая женщина в мимолетность уйти не может. Так не бывает. Мимолетность становится случаем, а случай может завести в Судьбу.

Удальцов уважал случай, сам весь был из случаев, если о жизни всерьез задуматься. Нанизывались в его жизни эти случаи. Он был человеком удачи, человеком именно случая, который легко мог перекочевать в судьбу, а то и в Судьбу с большой буквы.

Быстро расправились с шашлыками. Что-то и выпили, но без тостов. Да, шампанское прошло у них запивкой, как вода шипучая. Было как-то не до тостов, стало не до тостов. Случилось тут некое нечто. Схлестнулись мужчины. Краток миг, но вспыхнула вражда. И эта враждебность уже зажила в воздухе. Северный налетел ветер, припомнил, что и лета настоящего нет. Из тайги ветерок ворвался, а там еще жил снег.

Все разом заспешили, поднялись вослед за священником, который был насуплен. Ему надо было охранять мир в городе, его задача была в этом. А мира в городе не было. Копилась какая-то противоборственность. Вот вспышка произошла, как короткое замыкание. Обошлось, вроде бы. Надолго ли?

Стали прощаться, пошли в ворота, все еще приоткрытые. На пороге, у ворот, Клавдия, продавщица чудодейственных корешков, красавица, жаль, с щербатым ртом, придвинулась к Удальцову, жарко попросила:

— Можно, чтобы мне золотой зуб вставили? — Она поделилась тайной, в шепот уйдя: — Золотишко у меня есть.

— Нельзя! Немодно! Я еще тебя в столицу увезу, чтобы показать, что за красавицы живут во глубине России.

— В Пермь не поеду. Там химией пахнет.

— Про Москву говорю!

— А мужа куда? А заимку с кем? Нет и нет! А там, в Москве-то, че делать? Там бесы! — Она отмахнулась от него, забывчиво улыбнулась.

Соболиные ее брови взметнулись. Она кинулась от этого пришлого соблазнителя за ворота, метнулась сильным телом. Из тайги пришла, в тайге исчезнет. Вон какие там, в тайге, красавицы обитают.

Удальцов, доставая бумажник, подошел, чтобы расплатиться с кавказцами. Извлек несколько бумажек, распялил. — За урюк, за работу. Не жмитесь, я при деньгах.

— Мы поняли, — сказал Ашот. — Вы — кто? Из органов? — Он осторожно спросил, оглянувшись. — Только зачем себя сразу выдал? Этот… — Он примолк. — Этот…

— Я не из органов, — сказал Удальцов. — Какие нынче органы. По своим делам, по родственным тут очутился. Ты, Ашот, почему нахмурился?

— Не знаю, говорить или нет.

— Другом стал, надо предупредить, — сказал Левон. — Но только вы нас не выдавайте, если что. Убьет, чикнет ножичком — и все.

— Кто ж это чикнет? Ваш земляк, тихарь этот?

— Может. Мы для него пыль, но мы его узнали. Он… — Ашот замолк, так наморщив лоб под кепкой, будто там плуг лемехом прошелся. — Он, этот Октай, он в Баку армян резал. В Сумгаите резал. Он из стаи черных волков. Хуже никого нет. Почему здесь очутился? Что ему нужно? Беда пришла в этот город.

— Только вы нас не выдавайте, — помолил Левон. — Мы на первом пароходике отсюда уйдем. Какой урюк, какая торговля!?..

Братья, стоя в пролете ворот, чинно поклонились Удальцову, разом повернулись, чтобы уйти. Он нагнал их, приобнял за сохлые плечи, засовывая им в карманы сотенные свои.

— Берите, берите, купцы. Дорога сюда была трудной, вместе плыли. Ладно, учту, что волк. Спасибо, что предупредили.

Он постоял в воротах, провожая сутуловатых приятелей из далекого — непредставимо далекого! — Карабаха. Добрались вот до Трехреченска со своим урюком, за пороги России проникли. Но они с миром, с урюком. А этот, Октай этот, а он зачем здесь?

Разошлись гости. Попрощались с ним, понимая, что он-то тут останется. Кем он тут останется? Родственником дальним-предальним? Как-то не верилось, нет, не поверилось ни староватым этим учительницам, ни мудроведу священнику, ни сохло-светской стоматологичке. Она и осмелилась намекнуть:

— Счастлив будет тот мужчина… А вы ей приглянулись…

Удалилась, поводя бедрами. Смотри-ка, и у сохлой были бедрышки, да еще и не без зазыва.

Удальцов пошел помогать Ядвиге Казимировне и Дануте собирать со стола, уносить посуду и оставшуюся еду в дом.

— Мы сами, сами, — сказала Ядвига Казимировна. — А вы притворите ворота, подоприте вон тем бревном. А, что за преграда! Беда, беда.

И вдруг появился откуда-то кот Кмициц. Скрывался все время, а тут вышел. Изогнул спину, был сурово-недоверчив. Проверятелем пересек двор. Вышел к воротам, сторожем становясь.

— Защита наша! — сказала Данута. — А он, знаете, Вадим, иногда даже рычит по-собачьи.

— Почему овчарку не завели? — спросил Удальцов. — Дом, сад…

— У мужа была. Ее убили вместе с ним, убили, когда пес кинулся на защиту. — Данута в хмурь вошла, как если бы ночью все кругом стало.

— Кто убил?

— До сих пор идет расследование. Тайга. Ночью все случилось. Никто не может дознаться.

— А вы как думаете? — Он спрашивал, уже что-то проведав. Он знал побольше, чем Данута, чем следователи, которые тут шуровали, а может, и по сию пору шуруют. Он получил информацию только что. Эта информация, выданная ему с опаской, имела имя. Октай! Но это было лишь имя. Баку, Сумгаит — это были города, где лилась кровь и где действовал Октай, один из черных волков. Тех самых!

Он знал, он получил, как говорится, ориентировку. Это, как если бы он передернул ствол, взводя курок. И сразу вспомнил о пистолете, который оставил в сидоре у себя в комнате. Влип — влипать начинал. Да, он получил ориентировку. Уйти от этих женщин, перекочевать в «отель»? Он же приехал сюда к тишине. А тут, оказывается, «черный волк» орудует. Не мог он уйти от этих женщин. Судьба, она тоже дает свои ориентировки.

Это был уютный дом. И это был богатый дом. Не сиюминутной бахвальщиной себя выпиравший, не выскочкой был у выскочек. Тут собирали вещи годы и годы. Тут слагали и себя и свой дом, вкус имея от предков, от рода, пусть и порушенного, но в устоях соблюденного даже здесь, в глухомани России. По крохам приходила в этот дом родная Варшава. И та Варшава, которую уже трижды сожгли, нет ее, хоть и восстановили королевский замок, Старо място, костел из узкого кирпича. Новоделом все там было. А здесь, в этом доме, даже домике, все было из былого, первозданным, собрано было и убережено. Что — все? А эти стены, устланные шпалерами, где вытканы были дамы и рыцари. А эти ступени лестницы, которые всходили и уводили в тайну спален. Там ему отвели комнату, ему доверились. Сразу. Что так? Он получил ориентировку. В этом доме жила опасность, поселился страх. Женщины, как за соломенку, ухватились за него. Тут не было никакого секрета. Тут пытались спасти себя от страха. Пытались спасти себя от брака, когда женщину вынуждают. А куда ей, к кому кинуться за защитой? Выходит, к нему, к пришлому? Судьба выплетала свои кружева.

В первом этаже, в гостиной, где были по стенам портреты, где стоял стол на львиных лапах, укрытый старинной скатертью, и где был камин — да, камин был здесь, в глухомани! — камин с унятыми, но горячими еще углями. Тут было в уголке фортепьяно, узкий телом шопеновской поры инструмент с бронзовыми подсвечниками, и с нотными папками, выложенными на пюпитр. Все тут было достоверным, до души коснувшимся мягко и добро. Диван был, захваченный шитыми подушками. Но шитье было не мещанских сюжетов. Башни, шпили, кровли черепичные. Былые века, былой вкус. И из добротных, из выверенных рисунков жизни.

— Вы очень потратились, — сказала Ядвига Казимировна, устало присаживаясь к столу. — Вам чай, кофе, Вадим Иванович? Может, вам в затруднение эти траты? Вы же в командировке. Тогда учтите, мы не стеснены средствами. Да, жест, да, красиво, но не надо себя вводить в такие траты.

— Он не в командировке, бабушка, — сказала Данута. — Он тут у нас тишину решил сыскать. Вот уж заехал! А вы его отлично крутанули, Вадим. Самонадеянность надо учить. Наглость надо наказывать. Да разве такой хоть что-то сумеет понять? Прет, как медведь-шатун.

— Но не в одиночку, Данута. Медведь — тот честно себя ведет, сам-один действует. А наш управитель хитрит, смекает, считает. И его дружок с Кавказа все смекает, все высматривает. Господи, зачем же к нам-то такой повадился?! Мы-то за что должны страдать?! Здесь, за порогами России — за что? Уж мы ли не покорились, не умалились? Сколько поколений наших в ссылке! Так оставьте нас, дайте нам покойно прожить свой срок. Тут, в этом городе, если и есть что в высокой цене, так это мир вокруг, так это лики людские, повадки человеческие. Как бы не так! А мы еще недавно, Вадим Иванович, хоть и соседствовали с разными там зонами за колючей проволокой, а мы еще совсем недавно жили без дверных запоров. К нам сюда и беглые каторжники не заглядывали. У нас тут был край обетованный. Извольте, некий Град Китеж был. Да, да, мы тут самоубереглись. И вот, убивают ее мужа, геолога, краеведа, из местных. Совершается злодейство. И вот, мою Дануту преследуют, домогаясь ее руки. Валька этот, он из местных, Долгих этот, он тутошний. Но он какой-то подмененный, какой-то опаленный. Польстился на лесопилку? Господи, но его доля не маленькая. Живи, управляй, богатей. Ан нет, ему все отдай, все!