Лазарь Карелин – Риск (страница 17)

Но нет, господин хороший, сюжеты нашей жизни пишутся не нами. Нет, не нами. Пишет их Господь.

Сунулся сразу зачем-то в этот домик пригожий. Зачем? Кто толкнул? Сам не знаешь? То-то и оно — не знаешь.

А тут эта женщина молодая, той самой пригожести негромкой, которая сулит самое важное, самое душе необходимое, о чем мечтал смолоду, искал, да все не на тех наталкивался. Данута… Имя-то какое вкрадчивое. Ее в музее вдруг почудливо углядел. И в каком музее-то, в совсем, как дом на Арбате, где был коротко и единожды счастлив Пушкин. С такой самой, как эта, Данута эта, но по имени Натали. Они, Дануты-Натали, они всегда были, всегда будут. Их только сыскать надо. Но и сберечь надо. Можно и мимо пройти.

Струсить и миновать. Убояться забот. Устрашиться перемен судьбы. Впасть в обычное, житейское, на опыте настоянное благоразумие.

Но старая Ядвига окликнула, позвала в жильцы. В дом, где не сдают комнат внаем. Но Данута, прознав решение бабушки, свою легенду сочинила сразу же, что, де, родственник он дальний семье. Верно, так точней, так правдивей. Но это уже не их сюжет, это уже ЕГО сюжет.

И вот он, Вадим Иванович Удальцов, водочно-винный миллионер долларовый, один из первых на Москве бизнесменов удачи, торчит посреди этого садика на краю света, России, за порогами этими, торчит чуть ли не в роли жениха Дануты, какой-то вот Дануты, хозяйки местной лесопильни, вдовы уже, но прелестной, но такой самой — из юности, из мечтаний. И пахнет шашлыком дивно, рекой дурманно, пахнет Судьбой, если уж правду говорить. В опасность вбредаешь, парень!

Да, вот оно, опасное-то — вот и прибыло, с шумом, гамом. Вломилось.

Ворота в сад, к которым подкатил с рынка грузовик, еще не были затворены. Замкнуто на севере празднуют, если уж празднуют. Семейно. Но тут за дело взялись люди иного устава, кавказцы суетились, открытой повадки люди, если у них случился пир. И ворота не были затворены. Входи, кто хочет. Гляди, кому интересно. Можно и побахвалиться перед соседями, прохожими. Так все тут началось, этот внезапный пир в северном городке, но на кавказский манер. Или, может, на московский?

Ворота были отворены. И вот, в раствор ворот, как будто по замыслу некоего режиссера, как будто действие шло на сцене, а не в жизни, вступили шумно и бесцеремонно, нагло, разбойно, развязно, с возгласами, вскриками все те же, что пировали в «отеле», что явились в Дом Пушкина. Впереди их вожак — этот поперек себя шире в нелепой в шнурах кожанке, в нелепых ковбойских сапогах с раструбами. Еще какой-то дядя примкнул к этой пятерке. Если не знать, что за времена настали, то был этот дядя наверняка местным секретарем райкома. При галстуке лопатой. Дряблоликий и важный. Он-то помалкивал, но поглядывал строго, наперед осудительно.

— Так! — молвил-выдохнул Долгих, крутанув квадратно-сильное тело на высоких каблуках. — Пир со значением, смотрю! Свой интерес имеешь, москвич! Так, так… Троюродные — они и свадьбу сыграть могут. А, городничий, могут?

— Вполне, — важно наклонил голову галстучный. — Если документы на руках, так отчего же.

— Документы у этого наверняка надежные, — сказал Долгих. — Из Москвы намылился. Как же, хозяйка агромадного лесопильного завода. И хороша, и денежная. Прослышала Москва. Да только не выйдет у тебя, Москва, ничего. Не тот случай. Зря потратился.

Спутники Долгих уже были возле Ашота и Левона, уже пытались схватить шампуры, над которыми еще пламя вилось.

— Рано! — загородил шампуры Ашот.

— Нельзя! — загородил Левон.

У братьев пылали глаза, как язычки пламени над шампурами. Но подошел, неспешно ступая, человек с юга, поглядел на мясо, даже вертанул шампуры, согласно наклонив голову, подтверждая, что не готов еще шашлык. С ним не следовало спорить. Понимающий человек.

А с ним никто и не спорил. Пьяные отступили, а Ашот и Левон, а они вдруг свяли, как-то поуменьшились ростом, явно устрашились. Незнакомый человек подошел, мягко подступил, негромок был его голос, на их сторону встал. А братья сникли. Посерели у них небритые щеки, выбелились яркие губы.

Удальцов глянул и напрягся. Он умел читать такие лица. Их вымарал страх.

Но он отвлекся от братьев из Карабаха, на потом отложил вопросы к ним, что это с ними. Он поспешил к Дануте, чтобы ее выручить. Этот Долгих, Валька этот наглый, схватил Дануту за руку, тянул по-хозяйски, близко и зло заглянув в ее лицо.

— Это, что тут такое?! — выдохнул он.

И отлетел, взметнув ковбойскими сапогами. С поворотом, через себя, обернул парня Удальцов. Имел право так крутануть. Учил за наглость в обращении с женщиной. Но Валентин Долгих не шмякнулся, сумел ноги прочно расставить. Знал, как ответить на бросок. Сейчас кинется. Нет, сдержал себя, оценил силу противника. Мгновенно оценил. А в драке мгновения и решают. Нет, не кинулся. И своим, сразу к драке сгрудившимся дружкам не позволил за себя вступиться.

— Не здесь, не сейчас! — распялил ладони. И оглянулся на южного человека, мягко подступившего.

Тот одобрил, кивнув. Сказал негромко:

— Пошли, мы тут незваные. Пошли, пошли, Валентин. А вот на свадьбу к тебе сюда мы придем. Позовешь?

— Пренепременно! Вскорости! — Долгих смирял себя, вколачивая ладонь в ладонь. — Позовем, Анна Сергеевна?

— Я замуж за тебя не собираюсь, — сказала тихо Данута. Губы у нее тряслись.

С ней рядом встала Ядвига Казимировна. Она так встала, как встают, чтобы телом загородить. Пылали у старухи глаза.

— Вон из моего дома! — шепнула. И еще что-то по-польски прошипела, как гюрза в ярости.

— Вот, вот, я и говорю, пора! — Долгих выдавил улыбочку.

Опасный парень. Знал цену таким улыбочкам Удальцов. Вослед за такими кривогубыми улыбочками мог и ножечек блеснуть, мог и ствол вынырнуть. Но не сейчас… Так подумал, но эти слова и расслышал за спиной. Их сказал вкрадчиво южный человек. Был он, когда Удальцов оглянулся стремительно, был он удручен, озабочен. Подшагнул к Удальцову, шепнул:

— Зачем полез, дорогой? Не твоя игра. — Потом возвысил голос, хотя в командирах тут был Долгих: — Пошли, ребята! Не для нас шампуры! Быстро, быстро уходим! Валентин, проснись! Ядвига Казимировна, Анна Сергеевна, мы навязываться не любим. — И он, разведя руки, как если бы подгонял овец, вытолкнул своих дружков со двора. Мимоходно глянул на братьев из Карабаха, им что-то пробормотал, озлясь губами. Братья поникло его выслушали.

Вот и все, ушли. И даже серый человек, городничий здешний, ворота притворил. Вот и все. А шашлык как раз подоспел, переспел, подгорела баранина.

Убит был праздник. Все вокруг стало к непогоде сдвигаться. Синь речная затянулась туманцем. Небо провисло хмуростью. Еда не заманивала уже, вот и баранина была упущена.

Но все же пошли к столу, уселись, чтобы заесть, запить, зажевать случившееся. А что случилось-то?

Ядвига Казимировна попыталась как-то все же объяснить:

— Этот Валентин Долгих домогается руки моей Дануты. Но, господа, но он же совсем не пара ей. Да, управитель. Всего лишь. — Старуха вдруг усмехнулась. — Конечно, не все тут так просто. Вот даже наш Пал Палыч, мэр наш, городничий то бишь, собачонкой за ним следует. А Пал Палыч этот, скажу я вам, наихитрейшая бестия. Был у нас… Кем только и не был. И секретарем райкома даже был. Каким-то третьим. А до того прокурором был. Власть, словом. Из здешних. Увы, не задался человек.

— А вы его здорово крутанули, — сказала Данута, поглядев на Удальцова оценивающе, засветившимися глазами. — Вы не из спортсменов, случайно? Какой-нибудь чемпион вдруг? Не пойму вас.

— Он поступил по-мужски, — сказала Ядвига Казимировна. — Тут и раздумывать нечего. Мужчины иногда не раздумывают. В твоем роду, Данута, у мужчин в крови это было, да, шляхетское.

— Но он даже не поляк, — улыбнулась Данута. — Некто из Москвы.

— Там тоже случаются люди, — сказал священник. — Город так велик людьми, что иногда и среди них…

— Я восхищена, — сказала староватая Машенька. — Прямо, как в боевике. Я позволяю себе иногда смотреть эти сказки. Правда, изображение скверное. Мелькает экран. Мы за порогами. Нам только Пермь свои программы кажет. А там все политика.

— Я сразу поняла про нашего гостя, — сказала староватая Леночка. — Он ниспослан нам. Вот и все. Он будет тут путь прокладывать. Не в смысле рельсов, это только видимость, а в смысле новой для нас жизни.

— Мессия, — сказал священник и улыбнулся мудро и печально. — Нет, милая Леночка, не все так просто. И уповать нам следует на самих себя.

— В армии служил, — сказала Клавдия, улыбнувшись, загораживая рот. — Десантник, как думаю.

Ближе всех была она к истине. Соболиновая сидела рядом со своей вскорости мучительницей, с сохлой стоматологичкой. Уже подружились, как кролик с удавом. Сохлая и зоркая подруга Дануты тоже выдала заключение:

— Уж если мужчина, то он должен быть мужчиной. Я так считаю. Природа распределила обязанности. Женщинам — одно, мужчинам — другое. А Валька-то наш явно струсил. Смотри-ка, бойкий до упора, а вот мигом и сробел.

— Он не сробел, — сказала Ядвига Казимировна. — Тут все хуже, все куда хуже. Ешьте, ешьте, друзья. Прочь заботы, когда шашлыки на столе! Несите же, где вы там?!

Шашлыки, веерами шампуров, нависли над столом, мигом перекочевав из рук кавказцев в руки пирующих. Уселись в конце стола и сами повара. Какие-то пригасшие были, испуганные.