Лазарь Карелин – Риск (страница 16)

Глядела-глядела очкастая, смекала. Протянула руку, знакомясь:

— Виолетта Уварова, местный врач. Стоматолог.

— Вы-то мне и нужны! — возликовал Удальцов. — На ловца и зверь!

— Это я-то зверь? — распрямилась Виолетта. Платье на ней висело, ножки — спичечки. Но глаза за очками были зорки, светились самоотверженным пламенем верной подруги.

— В смысле, что очень, очень нужны, — сказал Удальцов и распахнул перед дантисткой свою белозубую улыбку.

— Вам? — всмотрелась, покивав удовлетворительно. — Вот уж вам на судьбу пенять не следует.

— Не мне. Пойдемте. — Удальцов подхватил врачиху под острый локоть, повел к столу, за которым горбилась, что-то шинкуя, соболинобровая.

— Оглянись, красавица!

Оглянулась.

— Улыбнись, красавица!

Что ж, улыбнулась, пригородив рукой щербатый рот.

— Вот, знакомьтесь! — приказал Удальцов. — Вот врач, вот пациент. Даю неделю сроку, чтобы исчезла эта неловкость в улыбке. Красавицу в своем городе проглядели. Счет мне. Условились? Но только не золотую коронку. Ни в коем случае! Условились?

— А ну-ка, бабонька, отвори-ка рот, — ужимая губы, повелела очкастая. — О, да тут работы! Слишком много кедровых орешков зубами перетерла, бабонька.

Стол уже был протянут через сад. Стол, составленный из трех малых столов. Уже укрылся этот коленчатый стол разными скатертями, но нарядными, крахмального литья, из старины. И заставлялся посудой, тоже тяжко-добротной, в синеву благородную, тоже из старины.

Стол обустраивала сама Ядвига Казимировна. Ей помогали две почти одинаковые пристарившиеся женщины. Прибыли, поступили в ее распоряжение. Бедно, но чисто одетые. Разволнованные донельзя.

Все поглядывали на видного этого мужчину, ворвавшегося в знаменитый в городе дом. Зачем? Как — зачем? А их Данута? Тут никто и не сомневался, что не без значения весь этот пир затеян. Никто из тех, кто прибывал на зов праздника, который разгорался в будний день, — в этом садике старинного дома, богатого в городе дома с прошлым славным, да и с нынешней прочностью. Это был дом Анны Сергеевны Чуклиновой, хозяйки самого большого в городе лесопильного завода. Это был дом Ядвиги Казимировны Залесской, шляхетского рода дамы, но тут, вот здесь, в российской глухомани родившейся. Да, тут, но Польшу свою здесь сберегшую. Как и ее предки, как тот же пан Владислав, построивший храм в этом городе в былые времена. Польша тут жила на русской земле. Три передела Польши сюда вышвыривали, здесь оставляя до конца дней своих, польских противоборцев, свободолюбцев, знать шляхетскую. Студентами прибывали за пороги, месяцами добирались под конвоем. Обосновывались, имея при себе Библию, распятие, крестик на шее. И, может быть, еще шляхетский кафтан, изодранный, пышный. И начинали, начинали, себя храня. Тут жили и казаки, с Дона казаки, те самые, что были конвоем. И еще те, кто сюда и иных знатных ссыльных сопровождал, и из царских фамилий, как твердят легенды. И тут жили местные люди, русские из охотников, зыряне из рыбаков. Все они еще лес валили, все они еще и золото мыли. Иной раз кто-то да и находил жилу. Но скрытно, таясь, не бахвалясь, золото намывали. Страшились, что налетят на золотишко пришлые, сомнут город. Оберегали свой городок, боясь пришельцев, не ожидая — правы были! — ничего хорошего от пришлых. Жили сами по себе, спасаясь за порогами, за непроходливыми в верховьях речками, за непроходливыми, почти таежными тропами. Даже в лагерные времена, когда неподалеку учреждались лагпункты и рейды, где гибли люди тысячами, даже в те страшные времена сюда лагеря свою колючую проволоку не простирали. Трудно было с дорогами, сплав молевой был почти невозможен. А тогда — зачем сюда гнать людей с их подневолиной?

Пришел местный священник. Он был не стар, был худ, был попом с глазами истовыми, а ряса у него была из старины, латаная. Нестерова художника поп. Тот самый, что взором пронзает осудливым, если человек ему не нравится, не ясен.

Этот священник, отец Григорий, осмотрелся, воззрился на Удальцова, надолго в глазах удержал, во взыскующих. Вроде как принял, благословил. Подошел к Дануте, крестиком осенил, погладил, едва коснувшись, по плечу. Он был другом семьи, он тут явно частым был гостем. И он Дануту оберегал, обязан был оберегать.

Уже чудо-ароматы пошли струиться по саду. Что может быть ароматнее прижаренной баранины, да еще дымка березовых полешек, да еще лука, да еще откуда-то из неведомости сладкого зазыва урюка? И речка вплетала свой аромат в этот общий дух, издали наносила свое свежее дыхание. И тайга присылала в ветре свой выдох-вздох, загадочный этот таежный настой, на смоле, меду, загадочных корешках.

Прибывали гости. Не гости, а друзья. Это был народ все избранный. Две похожие полустарушки, когда их представили Удальцову, вернее, его представила Данута им, как оказалось, были в городе библиотекаршами, книгочеями, но заодно и учительницами русской литературы. Они одинаковыми были бедной одеждой, но разными убеждениями, о чем сразу же и сказали. Одна — ее звали Машенькой, хотя было ей под шестьдесят, — не принимала ничего из происходящего в стране ныне, другая, — ее звали Леночкой, и тоже было ей к шестидесяти, староликой уже была, — та, напротив, стояла за все новое в стране, за демократию, хотя, конечно, нуждающуюся в поправках. Сразу и завели с Удальцовым про все наиважнейшее беседу.

— Вы из Москвы? — спросила Машенька. — Ох уж эта Москва, вертеп многолюдный. Но вы, надеюсь, раз вы, как могу заключить… — Не стала досказывать свои заключения. Все было ясно-понятно ей про этого удальца. Но все же, хоть внешне он был «парой» для их Дануточки, а все же еще надо его и как следует проэкзаменовать.

А вот Леночка его приняла сразу. Возликовала. Он ей понравился. Она, о, она знала толк в красавцах-мужчинах. Этот был таким самым, кто когда-то, некогда, ну, давным уже давно, а вскружил ей голову. Обманул, конечно. Но она его простила, ставя его высоко, а себя низко.

— Чем же вы там занимаетесь, в своей Москве? — спросила Леночка. — Ядвига Казимировна сказала, что вы — путеец. Великолепная профессия. Что может быть прекраснее, чем торить дороги! Но только сберегите наш город, умоляю. Железную дорогу сюда вести надо, это неизбежность, но надо так как-то все обдумать, чтобы в наш город не нахлынул пришлый люд. Вы все хорошенько обдумайте, Вадим. Вы теперь наш. Вы с нами. Пророчествую.

Все все знали, все все поняли. Господи, как хорошо ему было на душе. И Данута стояла рядом, насупленная, милоликая. И небо светилось тучками. А река в близкой дали синевой осеняла.

— К столу, к столу! — позвала Ядвига Казимировна. — Эй, кто поднесет нам шампанского!? — Помолодела старая полячка, распрямилась и похорошела, проглянуло в ней былое ее. — Эй, кто там!

Кинулись братья Ашот и Левон. Отворили бутылки, на поднос выставили бокалы, поднесли запенившееся.

Еще доходил шашлык, ширя ноздри. Еще пар плыл над казаном с пловом, пар, а не запах. Плов еще не достиг своего дивного запаха. Но вот шампанское, как велось в старину, — его уже можно было пригубить.

И зазвенели бокалы, оповещающи. О чем? Не праздник какой-то календарный тут отмечали. Будничный был день. А что отмечали? А вот надежду. Она тут копилась, набирала свой напор. Данута их завдовствовала — вот беда. И опасный вокруг нее хоровод закружился, кому неясно. А тут явился добрый молодец. Вдруг. Как с неба. Разве не перст Божий? Браки сотворяются на небесах — или не так? Кто сочиняет судьбу человека, как не Господь? Ты сам что хочешь придумывай, как угодно собой распоряжайся, а располагает-то Бог. И потому, а вот потому и звучат так звонко, будто колокола в тонкий звук ударились, эти бокалы с шампанским в будний денек. В славный денек.

Друзей Дануты и Ядвиги Казимировны страшило что-то. Ядвигу Казимировну страшило что-то. Самое Дануту страшило что-то.

Пожил, покрутился в жизни Вадим Удальцов, что-что, а тревогу умел распознать в воздухе. Хоть и в таком вот, шашлычно-беспечном. Да уже и прознал кое-что. Страшились бабушка и внучка, в беде пребывали, в осаде. Какой-то вот Валентин Долгих домогался руки Дануты. Но эта женщина не просто была хороша собой, молода, засиделась во вдовах. Она еще была владелицей, видимо, крупного в городе дела. Это уже деньгами большими было обозначено. Как не прибрать к рукам? И вдову, и ее дело, и ее деньги — как не освоить? Не хочет? Не любит? А это вы про что? В хваткое времечко живем, в чуть что не разбойное. Схватил — и твое. Сумел — и в богатых. Он и сам был человеком такого разбора. Ему ли судить, осуждать? А вот распонять он мог все мигом. Нехитрая ситуация. Обычная даже. Повисло богатство, беспомощные две женщины — хватай, пригребай, тащи вдову под венец. Не тот жених?

А — почему не тот? Местный, сильный, хваткий. С виду почти разбойник? Ничего, они, разбойнички-то, и сотворяли в былые времена торговлю лесом, солью камской, пушниной в сих и впрямь разбойных, ссыльных местах. Да, уцелел городок за порогами. Когда-то был торговым, когда волоком от него шел товар. Но те времена далеко позади. Стих городок. Но и тут дела идут, но и тут лес вот пилят, сплавляют кое-как, на баржах плоскодонных, но и тут есть за что ухватиться жадным рукам. Как не понять? Кого осуждать? Ему ли? Он-то кто сам? Он, водочный сбытовик всероссийского масштаба! Ему молчать следует. Поглядывать со стороны — и помалкивать. А он сюда, за пороги-то, и сунулся, чтобы побыть в неузнанности, без страха чтобы в спине.